Читаю несмешные анекдоты из "Петербургского листка" 1901 года.

Правда, последний очень смахивает на какой-нибудь четверг в фотослужбе Ъ

Читала Редена и очень часто текст перемещал меня из начала двадцатого века в двадцать первый. Обрывки фраз прохожих, мысли, политики, обстоятельства — похожи на то, что я слышу сегодня.
Безразличие, жестокость, потерянность и снова жестокость.
Реден вспоминает Петроград до, во время и после революции, пишет про крестьян в деревнях, где он недолго скрывался от красных, рассказывает как бежал из России и пытался вступить в ряды Белой армии, как воевал на бронепоезде, как Белая армия перестала существовать, а он бежал уже из Эстонии в Данию — и наконец в Америку. В этих маршрутах много детальности и описаний быта, много голода и холода.
Реден так же переосмысливает причины победы красных, и одна цитата запомнилась больше всего:

"Другой психологический фактор играл еще более важную роль в привлечении симпатий населения. Крестьяне относились к белым и красным с одинаковым недоверием, но больше опасались белых. В бурное революционное время практически каждый крестьянин совершил акт насилия, который угнетал его: в ряде случаев это был небольшой проступок, в других же — более серьезное преступление, такое, как грабеж и даже убийство. Крестьянин не любил красных, но верил, что при их власти его не призовут к ответу за старые преступления. С другой стороны, он связывал победу белых с опасностью ответить перед судом за свои проступки. Чувство вины и страх перед наказанием заставляли его делать выбор в пользу красных как меньшего из двух зол."

Кстати, в издании "Сквозь ад русской революции" Москва: Центрполиграф, 2006г., имя "Nicholas Wreden" переведено как "Николай Реден". Но его отец Роман Романович, военно-полевой хирург и ортопед, похоронен под фамилией Вреден. Да и само название книги в оригинале — "The Unmaking of a Russian", что более символично. Подводя некую черту под своими воспоминаниями, Nicholas Wreden пишет, что в эмиграции в Америке перестал чувствовать себя русским. Он хотел вернуться в Россию, но понимал, что при коммунистах ему там нет места. А "оставаться русским и в то же время проживать остаток своей жизни за границей" он не мог. Так Nicholas Wreden и стал переводчиком, издателем, американцем и бывшим русским.

Из докладов чекистов о проведении коллективизации:

Записка начальника СОУ ОГПУ Е.Г. Евдокимова И.В. Сталину «о перегибах» при коллективизации и «раскулачивании». [Не позднее 7 марта 1930 г.]

Херсонский округ. В п. Березниговатском раскулачивание производилось без составления описей. Часть изъятого имущества расхищена. Бригада, руководимая секретарем местной ячейки КП(б)У Бутенко, раздела дочь одного кулака и начала душить отца. У двух середняков имущество забиралось также без описи. Одного из них раздели, его же 12-ти летнюю дочь оставили в одной рубашке. У 17-ти летней дочери кулака бригадники, под руководством пред. КНС (чл. КП(б)У) сняли панталоны. Одного кулака выгнали босым на улицу, без шапки, в нижнем белье. Одну середнячку, вместе с ребенком, раздели и выбросили на улицу. Просьбу матери отдать ребенку рядно, член бригады и член партии отклонили.

Примечание: секретарь Березниговатского Райкома КП(б)У и пред. РИКа были своевременно информированы о происходившем в районе, но лишь после неоднократных предупреждений. Райком ограничился объявлением выговора некоторым работникам. Некоторые участники безобразий, допущенных при раскулачивании, скрылись из Березниговатского района в другие округа.

Зиновьевский округ. Пред. Мало-Помошнянского штаба при с/совете Кононенко Григорий вызвал середняка и середнячку для сдачи посевматериала. После отказа последних, он отвел их в отдельную комнату, где пытался вынудить середняка всунуть свой половой орган в рот середнячки.

Член штаба бригады по сбору посевматериала в д. Тимоновка Омельчук Илья, в связи с отказом середнячки (40 лет) вывезти пшеницу, направил ее в другой штаб с «препроводительной» следующего содержания: «Поведите ее в темный угол и там изнасилуйте». М. Помошнянский штаб вызвал 28-летнего середняка, предложив ему немедленно дать подписку о выполнении плана посевкампании. Когда середняк отказался дать подписку, его заставили плясать под звуки струнного оркестра до обморочного состояния, после чего посадили в холодную комнату, продержав там 1 1/2 часа. Этой же бригадой изнасилованы 2 кулачки, избит 65-летний старик, которого заставляли петь, плясать, обливали водой, давали в зубы загаженную папиросу и т.п.

В Перчуновском штабе вся работа обставлена так, чтобы иметь возможность избивать крестьян без огласки. Когда 14/II население узнало об избиении одного бедняка, беднота прямо заявляла, что «расправится с такими представителями власти».

В с. Ново-Алексеевке бригада приказала 65-летнему старику, отказавшемуся от сдачи посевматерналов, раздеться и снять сапоги, затем заставили маршировать по комнате минут 30 и стали бросать из стороны в сторону, пока старик не упал от изнеможения. Вслед за этим на старика положили ящик и всей бригадой сели на него, затем заставляли плясать и предложили выпить 40 рюмок вина. К 3-й рюмке подлили скипидару. Затем накинули ему ремень на шею и один из бригадников начал подвешивать его. Старик лишился сознания, а на следующий день бригада приказала ему молчать, а то хуже будет.

В с. Ново-Александровке секретарь ячейки ЛКСМУ Ерохин заставил середняка тянуть конец петли, накинутой ему на шею. Середняк задыхался, а секретарь издевался: «На воду, пей».

Примечание: Виновники хулиганско-провокационных действий привлечены к ответственности.

Политбюро и крестьянство: Высылка, спецпоселение. 1930—1940 гг. Книга I. Москва. РОССПЭН 2005 стр. 135-138
полностью — https://istmat.org/node/45232

Момент "having the same feeling about mornings" из книги Кершоу про Роберта Капу в 1942 году в Америке:

Капа экспроприировал ванную комнату и "отмокал в ней по два часа каждый день, почитывая книжки". Однажды утром Капа забыл закрыть дверь, и, когда он отказался выходить из ванной, Дэвис [Майрон] схватил Rolleiflex Капы и начал фотографировать его в голом виде. Капу такое не обрадовало, но "это был единственный способ вытащить Боба из моей ванной", — отмечает Дэвис. На снимке видно, что Капа читал роман Сименона и мутными глазами смотрит на фотографа. Дэвис и поныне считает, что утренний ритуал нужен был гостю для того, чтобы "из Фридмана превращаться в Капу".

Myron Davis/Capa Collection/Magnum Photos

Разбираю кадры из летней поездки по Пермскому краю.
На фотографии: один из экспонатов "Пермь-36" -- мемориального музея истории политических репрессий, бывшей колонии строгого режима

Добрые люди снесите платок по адресу за 20 руб
Молотов ул. Комунистическ. №72 кв.4 во флигиле
Паишев Витя. или №70 Детясли Вауликой Поле няне

Витя я в Ташкент не уехал арестовали посадили в
тюрьму 1/VII Н.К.Г.Б. у театра оклеветал цехотск.
после суда переведут №1 сообщу живи с матерью
припаси зим. одеж. продукты. Учебы продолжай.
Носите передачи пишите и помните обомне

Подателю деньги отдай. и носите передач

Прощай!

В этот день 70 лет назад в журнале "Новый Мир" вышла повесть Солженицына "Один день Ивана Денисовича". Нашла недавно письмо Шаламова Солженицыну из того же ноября 1962 года.
Шаламов там подробно хвалит повесть, так же подробно разбирает те моменты, с которыми не согласен ("Здесь есть немного «клюквы». К счастью, очень немного."). И сравнивает повесть со своим лагерным опытом.
Как-то особенно жаль читать окончание письма. "Колымские рассказы" Шаламова, как и другие его тексты, не были напечатаны при жизни автора.

"Я рад, что Вы знаете мои стихи. Скажите как-нибудь Твардовскому, что в его журнале лежат мои стихи более года, и я не могу добиться, чтобы их показали Твардовскому. Лежат там и рассказы, в которых я пытался показать лагерь так, как я его видел и понял. Желаю Вам всякого счастья, успеха, творческих сил. Просто физических сил, наконец. В 1958 году (!) в Боткинской больнице у меня заполняли историю болезни, как вели протокол допроса на следствии. И полпалаты гудело: «Не может быть, что он врет, что он такое говорит!» И врачиха сказала: «В таких случаях ведь сильно преувеличивают, не правда ли?» И похлопала меня по плечу. И меня выписали. И только вмешательство редакции заставило начальника больницы перевести меня в другое отделение, где я и получил инвалидность. Вот поэтому-то Ваша книга и имеет важность, не сравнимую ни с чем — ни с докладами, ни с письмами. Еще раз благодарю за повесть. Пишите, приезжайте. У меня всегда можно остановиться.
Ваш В. Шаламов.
Со своей стороны я давно решил, что всю мою оставшуюся жизнь я посвящу именно этой правде. Я написал тысячу стихотворений, сто рассказов, с трудом опубликовал за шесть лет один сборник стихов-калек, стихов-инвалидов, где каждое стихотворение урезано, изуродовано. Слова мои в нашем разговоре о ледоколе и маятнике не были случайными словами. Сопротивление правде очень велико. А людям ведь не нужны ни ледоколы, ни маятники. Им нужна свободная вода, где не нужно никаких ледоколов.
В.Ш."

прочитать полностью -- https://www.booksite.ru/fulltext/new/boo/ksh/ala/mov/60.htm

Про "разговор о ледоколе и маятнике" вспоминает уже Солженицын в материале "С Варламом Шаламовым", напечатанном в том же "Новом Мире" №4, 1999 года.

"В один из средненоябрьских дней, когда "Иван Денисович" был только-только напечатан, мы впервые встретились в комнатушке отдела прозы "Нового мира". Он был крайне взволнован событием (теперь имея в виду, что же будет с "Колымскими рассказами"): по своей болезненной манере нервно подёргивал вытянутым бритым лицом, как бы закусывал сдвинутой челюстью и размахивал предлинными руками. Из его первых фраз было: что идёт повсюду спор будет ли мой рассказ ледоколом, таранящим дорогу и всей остальной правде, лагерной и не лагерной, либо (и Шаламов склонялся так): это — только крайнее положение маятника, и теперь покачнёт нас в другую сторону. Я, хоть и ожидал вскоре зажима меня самого — но лишь потому, что всё прочее моё обнаружится куда острей "Денисовича", а в общем движении, я думал, прорыв продолжится и будет значительный. Нет, пессимизм Шаламова оказался верней."

читать -- https://magazines.gorky.media/novyi_mi/1999/4/s-varlamom-shalamovym.html

Весь день хочется называть "Вишеру" Шаламова не антироманом, а автофикшеном

Избранные цитаты из СМИ по мотивам:

- Композиция представляет из себя стеклянный портрет, как бы символ из XXI века к прошлому, на фоне календаря ацтеков, майя, этой древности. И это такой путь в будущее, - объяснил Вячеслав Бухаев.

Сам скульптор Вячеслав Бухаев, впрочем, сообщил «Фонтанке», что не видит в таком изображении ничего страшного: «Письменность майя — это 3 тысячи лет до нашей эры. Первый календарь их потом и трансформировался у ацтеков, ольмеков. Он примерно такой, похожий. В Кунсткамере специалисты — никто не возражал. А я хотел сделать современную доску, из стекла, обработанного лазером, на фоне старой плиты».

На самой мемориальной доске выбита надпись о содействии в её установке «Единой России». Занимался этим депутат Государственной думы Сергей Боярский. «Насколько мне известно, есть конфликтующие стороны вокруг его [Кнорозова] истории. Идут попытки перетягивания одеяла его наследия. С Вячеславом Бухаевым мы обсуждали это. Это собирательный художественный образ: инки, майя… Точности в художественном образе никто добиваться не хотел», — сказал он.

«Читая "Лолиту" в Тегеране»
Азар Нафиси

Меня всегда удивляло, как любой чужой текст в прочтении наполняется личным смыслом.
Здесь это видно особенно ясно: герои -- преподавательница английской литературы и ее студенты изучают романы в Тегеране. Исламская революция, война с Ираком, война с «коллективным западом» -- все это вплетает в текст личное и плотно связывает его с определенным временем и местом. Как в истории Лолиты и Гумберта слышна история Ирана и «конфискация жизни одного человека другим». Причем здесь столкновение мечты Гэтсби с реальностью? Как одно сообщество считает себя компетентным в формировании образа о других, навязывая свои идеи и мечты. Избавляясь от прошлого. И отказывая в праве видеть, думать, помнить и понимать историю не в официальной трактовке.
Здесь вера становится политическим инструментом, а не свободным выбором. И сторонники революции спрашивают: "что вам так сложно потерпеть ради общего дела, это всего лишь кусок материи"
Воображение становится единственными кармашками свободы, которые получается контролировать.
Здесь нет ответа, как «правильно» взаимодействовать с режимом, который ты не поддерживаешь. Преподавание в государственном институте можно назвать предательством собственных идеалов. Но и бросить студентов -- значит лишить их возможности научиться анализировать, а не слепо следовать лозунгам.
Уезжать или оставаться? Подчиняться, верить, сотрудничать, бороться, кричать, молчать, отрицать? Зло проявляется в отсутствии эмпатии? Смерть лидера репрессивного режима решит все проблемы? Как вообще можно быть свободным в таких условиях?
Здесь нет однозначности, нет деления на черное и белое, хороших и плохих. Как и любая частная история -- она построена на противоречиях. Как и любая частная история -- она возвращает тебе контроль над реальностью.

«Современная литература разоблачает зло в быту, в обычных отношениях, в обычных людях вроде нас с вами... У Остин, как и в большинстве великих литературных произведений, зло кроется в неспособности видеть окружающих и, следовательно, им сопереживать. Страшнее всего то, что эта слепота может существовать как в лучших из нас, так и в худших. В нас всех живет слепой цензор; мы все способны насадить свое видение и желания окружающим»