Очень похожую историю описывает Реден:

"...Грабеж происходил по шаблону. Откуда-то появлялась небольшая группа людей, бросавших жадные взгляды на окна и двери. Некоторое время поколебавшись, самые решительные среди них пробивались внутрь помещения и хватали первые бутылки. За ними немедленно следовали разгоряченные мужчины и женщины, которые набивались в склад и отчаянно боролись за каждую бутылку вина или ликера. Вызывали милиционеров, которые в ряде случаев действительно стремились остановить грабеж, но чаще они беспомощно наблюдали за происходящим или даже сами принимали участие в грабеже. Далее шла очередь пожарного департамента. В дело пускали пожарные шланги. Струи холодной воды производили отрезвляющий эффект, но победа оказывалась кратковременной. Вскоре пожарных окружали агрессивные толпы, которые обрезали шланги и переворачивали пожарные машины.

Затем появлялась рота солдат, и толпа отступала, оставив несколько раненых и убитых. Когда восстанавливалось спокойствие, солдаты начинали пробовать спасенное спиртное, и в течение часа возобновлялось буйное веселье. Посылали вторую роту для усмирения первой, и разыгрывалось настоящее сражение. После препирательств стороны применяли ружья и пулеметы. Вновь прибывшие неизменно одерживали верх, и только лишь для того, чтобы утолить свое желание выпить после овладения позицией конкурентов. Приходилось вызывать новый отряд войск.

Битва следовала за битвой. Небольшой погреб очищали за несколько часов, некоторые большие склады грабили три-четыре дня, а беспорядки принимали характер крупного сражения. Когда выпивалась последняя бутылка, на месте погрома устанавливалось спокойствие. Оставались лишь разбитые стаканы, выщербленные стены и изрешеченные пулями тела."

Читаю несмешные анекдоты из "Петербургского листка" 1901 года.

Правда, последний очень смахивает на какой-нибудь четверг в фотослужбе Ъ

Читала Редена и очень часто текст перемещал меня из начала двадцатого века в двадцать первый. Обрывки фраз прохожих, мысли, политики, обстоятельства — похожи на то, что я слышу сегодня.
Безразличие, жестокость, потерянность и снова жестокость.
Реден вспоминает Петроград до, во время и после революции, пишет про крестьян в деревнях, где он недолго скрывался от красных, рассказывает как бежал из России и пытался вступить в ряды Белой армии, как воевал на бронепоезде, как Белая армия перестала существовать, а он бежал уже из Эстонии в Данию — и наконец в Америку. В этих маршрутах много детальности и описаний быта, много голода и холода.
Реден так же переосмысливает причины победы красных, и одна цитата запомнилась больше всего:

"Другой психологический фактор играл еще более важную роль в привлечении симпатий населения. Крестьяне относились к белым и красным с одинаковым недоверием, но больше опасались белых. В бурное революционное время практически каждый крестьянин совершил акт насилия, который угнетал его: в ряде случаев это был небольшой проступок, в других же — более серьезное преступление, такое, как грабеж и даже убийство. Крестьянин не любил красных, но верил, что при их власти его не призовут к ответу за старые преступления. С другой стороны, он связывал победу белых с опасностью ответить перед судом за свои проступки. Чувство вины и страх перед наказанием заставляли его делать выбор в пользу красных как меньшего из двух зол."

Кстати, в издании "Сквозь ад русской революции" Москва: Центрполиграф, 2006г., имя "Nicholas Wreden" переведено как "Николай Реден". Но его отец Роман Романович, военно-полевой хирург и ортопед, похоронен под фамилией Вреден. Да и само название книги в оригинале — "The Unmaking of a Russian", что более символично. Подводя некую черту под своими воспоминаниями, Nicholas Wreden пишет, что в эмиграции в Америке перестал чувствовать себя русским. Он хотел вернуться в Россию, но понимал, что при коммунистах ему там нет места. А "оставаться русским и в то же время проживать остаток своей жизни за границей" он не мог. Так Nicholas Wreden и стал переводчиком, издателем, американцем и бывшим русским.

Из докладов чекистов о проведении коллективизации:

Записка начальника СОУ ОГПУ Е.Г. Евдокимова И.В. Сталину «о перегибах» при коллективизации и «раскулачивании». [Не позднее 7 марта 1930 г.]

Херсонский округ. В п. Березниговатском раскулачивание производилось без составления описей. Часть изъятого имущества расхищена. Бригада, руководимая секретарем местной ячейки КП(б)У Бутенко, раздела дочь одного кулака и начала душить отца. У двух середняков имущество забиралось также без описи. Одного из них раздели, его же 12-ти летнюю дочь оставили в одной рубашке. У 17-ти летней дочери кулака бригадники, под руководством пред. КНС (чл. КП(б)У) сняли панталоны. Одного кулака выгнали босым на улицу, без шапки, в нижнем белье. Одну середнячку, вместе с ребенком, раздели и выбросили на улицу. Просьбу матери отдать ребенку рядно, член бригады и член партии отклонили.

Примечание: секретарь Березниговатского Райкома КП(б)У и пред. РИКа были своевременно информированы о происходившем в районе, но лишь после неоднократных предупреждений. Райком ограничился объявлением выговора некоторым работникам. Некоторые участники безобразий, допущенных при раскулачивании, скрылись из Березниговатского района в другие округа.

Зиновьевский округ. Пред. Мало-Помошнянского штаба при с/совете Кононенко Григорий вызвал середняка и середнячку для сдачи посевматериала. После отказа последних, он отвел их в отдельную комнату, где пытался вынудить середняка всунуть свой половой орган в рот середнячки.

Член штаба бригады по сбору посевматериала в д. Тимоновка Омельчук Илья, в связи с отказом середнячки (40 лет) вывезти пшеницу, направил ее в другой штаб с «препроводительной» следующего содержания: «Поведите ее в темный угол и там изнасилуйте». М. Помошнянский штаб вызвал 28-летнего середняка, предложив ему немедленно дать подписку о выполнении плана посевкампании. Когда середняк отказался дать подписку, его заставили плясать под звуки струнного оркестра до обморочного состояния, после чего посадили в холодную комнату, продержав там 1 1/2 часа. Этой же бригадой изнасилованы 2 кулачки, избит 65-летний старик, которого заставляли петь, плясать, обливали водой, давали в зубы загаженную папиросу и т.п.

В Перчуновском штабе вся работа обставлена так, чтобы иметь возможность избивать крестьян без огласки. Когда 14/II население узнало об избиении одного бедняка, беднота прямо заявляла, что «расправится с такими представителями власти».

В с. Ново-Алексеевке бригада приказала 65-летнему старику, отказавшемуся от сдачи посевматерналов, раздеться и снять сапоги, затем заставили маршировать по комнате минут 30 и стали бросать из стороны в сторону, пока старик не упал от изнеможения. Вслед за этим на старика положили ящик и всей бригадой сели на него, затем заставляли плясать и предложили выпить 40 рюмок вина. К 3-й рюмке подлили скипидару. Затем накинули ему ремень на шею и один из бригадников начал подвешивать его. Старик лишился сознания, а на следующий день бригада приказала ему молчать, а то хуже будет.

В с. Ново-Александровке секретарь ячейки ЛКСМУ Ерохин заставил середняка тянуть конец петли, накинутой ему на шею. Середняк задыхался, а секретарь издевался: «На воду, пей».

Примечание: Виновники хулиганско-провокационных действий привлечены к ответственности.

Политбюро и крестьянство: Высылка, спецпоселение. 1930—1940 гг. Книга I. Москва. РОССПЭН 2005 стр. 135-138
полностью — https://istmat.org/node/45232

Момент "having the same feeling about mornings" из книги Кершоу про Роберта Капу в 1942 году в Америке:

Капа экспроприировал ванную комнату и "отмокал в ней по два часа каждый день, почитывая книжки". Однажды утром Капа забыл закрыть дверь, и, когда он отказался выходить из ванной, Дэвис [Майрон] схватил Rolleiflex Капы и начал фотографировать его в голом виде. Капу такое не обрадовало, но "это был единственный способ вытащить Боба из моей ванной", — отмечает Дэвис. На снимке видно, что Капа читал роман Сименона и мутными глазами смотрит на фотографа. Дэвис и поныне считает, что утренний ритуал нужен был гостю для того, чтобы "из Фридмана превращаться в Капу".

Myron Davis/Capa Collection/Magnum Photos

Разбираю кадры из летней поездки по Пермскому краю.
На фотографии: один из экспонатов "Пермь-36" -- мемориального музея истории политических репрессий, бывшей колонии строгого режима

Добрые люди снесите платок по адресу за 20 руб
Молотов ул. Комунистическ. №72 кв.4 во флигиле
Паишев Витя. или №70 Детясли Вауликой Поле няне

Витя я в Ташкент не уехал арестовали посадили в
тюрьму 1/VII Н.К.Г.Б. у театра оклеветал цехотск.
после суда переведут №1 сообщу живи с матерью
припаси зим. одеж. продукты. Учебы продолжай.
Носите передачи пишите и помните обомне

Подателю деньги отдай. и носите передач

Прощай!

В этот день 70 лет назад в журнале "Новый Мир" вышла повесть Солженицына "Один день Ивана Денисовича". Нашла недавно письмо Шаламова Солженицыну из того же ноября 1962 года.
Шаламов там подробно хвалит повесть, так же подробно разбирает те моменты, с которыми не согласен ("Здесь есть немного «клюквы». К счастью, очень немного."). И сравнивает повесть со своим лагерным опытом.
Как-то особенно жаль читать окончание письма. "Колымские рассказы" Шаламова, как и другие его тексты, не были напечатаны при жизни автора.

"Я рад, что Вы знаете мои стихи. Скажите как-нибудь Твардовскому, что в его журнале лежат мои стихи более года, и я не могу добиться, чтобы их показали Твардовскому. Лежат там и рассказы, в которых я пытался показать лагерь так, как я его видел и понял. Желаю Вам всякого счастья, успеха, творческих сил. Просто физических сил, наконец. В 1958 году (!) в Боткинской больнице у меня заполняли историю болезни, как вели протокол допроса на следствии. И полпалаты гудело: «Не может быть, что он врет, что он такое говорит!» И врачиха сказала: «В таких случаях ведь сильно преувеличивают, не правда ли?» И похлопала меня по плечу. И меня выписали. И только вмешательство редакции заставило начальника больницы перевести меня в другое отделение, где я и получил инвалидность. Вот поэтому-то Ваша книга и имеет важность, не сравнимую ни с чем — ни с докладами, ни с письмами. Еще раз благодарю за повесть. Пишите, приезжайте. У меня всегда можно остановиться.
Ваш В. Шаламов.
Со своей стороны я давно решил, что всю мою оставшуюся жизнь я посвящу именно этой правде. Я написал тысячу стихотворений, сто рассказов, с трудом опубликовал за шесть лет один сборник стихов-калек, стихов-инвалидов, где каждое стихотворение урезано, изуродовано. Слова мои в нашем разговоре о ледоколе и маятнике не были случайными словами. Сопротивление правде очень велико. А людям ведь не нужны ни ледоколы, ни маятники. Им нужна свободная вода, где не нужно никаких ледоколов.
В.Ш."

прочитать полностью -- https://www.booksite.ru/fulltext/new/boo/ksh/ala/mov/60.htm

Про "разговор о ледоколе и маятнике" вспоминает уже Солженицын в материале "С Варламом Шаламовым", напечатанном в том же "Новом Мире" №4, 1999 года.

"В один из средненоябрьских дней, когда "Иван Денисович" был только-только напечатан, мы впервые встретились в комнатушке отдела прозы "Нового мира". Он был крайне взволнован событием (теперь имея в виду, что же будет с "Колымскими рассказами"): по своей болезненной манере нервно подёргивал вытянутым бритым лицом, как бы закусывал сдвинутой челюстью и размахивал предлинными руками. Из его первых фраз было: что идёт повсюду спор будет ли мой рассказ ледоколом, таранящим дорогу и всей остальной правде, лагерной и не лагерной, либо (и Шаламов склонялся так): это — только крайнее положение маятника, и теперь покачнёт нас в другую сторону. Я, хоть и ожидал вскоре зажима меня самого — но лишь потому, что всё прочее моё обнаружится куда острей "Денисовича", а в общем движении, я думал, прорыв продолжится и будет значительный. Нет, пессимизм Шаламова оказался верней."

читать -- https://magazines.gorky.media/novyi_mi/1999/4/s-varlamom-shalamovym.html

Весь день хочется называть "Вишеру" Шаламова не антироманом, а автофикшеном