Одно из возможных объяснений советского культа смерти — это то, что смерть оказалась эффективна как утилитарный инструмент в условиях, когда тирания задумала масштабную модернизацию. Смерть — это эффективное наказание в условиях постоянных войн, голода и нищеты, терзавших СССР в первые десятилетия. Смерть полезна, когда надо устранить внутрипартийных врагов. Смертные казни, особенно превышающие лимиты на расстрелы, очень смотрятся в отчетностях всемогущих спецслужб при параноидальном вожде. Еще смертью долго можно прикрывать неэффективность, причем на всех уровнях. Скажем, есть у вас бесполезная большая стройка, ведущаяся негодным образом, как Беломорканал — можно достроить ее через тысячи трупов. Или, скажем, некий Петр Пальчинский критикует дизайн вновь создаваемой металлургической отрасли — можно отправить его помолчать навечно по делу «Промпартии». Или, скажем, вы бездарный мудень Лысенко, но этот зазнавшийся умник Вавилов занимается какими-то своими фундаментальными штуками, а тут страну кормить надо — и его туда же.

Это было удобно. Но, к сожалению, демографический переход имел грустное свойство завершиться с переездом советских граждан в города, отрицательная кадровая селекция плохо показала себя в критических ситуациях (таких, как начало ВОВ), а вчерашние палачи хотели себе каких-то гарантий безопасности. В общем, на трупном топливе в какой-то момент ехать стали поменьше

Но вот сами времена, когда чужой смертью можно было бы закрыть все косяки, в народной памяти заодно отпечатались как времена подъема и модернизации общества. Это искаженное представление, но оно осталось в мозгах и укреплялось в кризисы. Особенно в мозгах тех, кто сто лет спустя представляет корпорацию, запустившую конвейер смерти. Былой эффективости уж нет, а практика в мозгах застряла.

Это длинное вступление я написал под впечатлением от самого дегенератского текста путинской эпохи. В этом тексте глава Совета безопасности, находящийся в системе спецслужб 48 лет, всерьез рассуждает про то, что некоторые англосаксы мечтают поработить Россию, потому что после извержения Йеллоустона Восточная Европа и Сибирь станут Хартлендом — самым привлекательным местом на Земле. А значит, Хартленд должен принадлежать США.

И именно сей знаменательный факт, в его дегенератской голове, должен объяснять, почему России нужно снести с лица земли Марьинку и захватить макеевский родничок, и почему современный школьник-медалист или пятикурсник с красным дипломом вместо строительства карьеры должен пойти и умереть под Бахмут.

Потому что англосаксы и Йеллоустон.

Всё это благолепие вышло 3 мая, когда неивестные беспилотники атаковали московский Кремль.

Принцип Питера гласит, что в иерархической системе человек всегда может достичь своего предела некомпетентности.

Главный человек по безопасности в РФ не знает английского. Не умеет отличать нормальные источники от мозгового шлака. Не знает элементарных фактов про географию ключевого противника СССР в Холодной войне (для справки: следующее Йеллоустонское извержение следует ожидать через пару десятков, а то и сотню тысяч лет). И, что характерно — не хочет их знать. Вся их корпорация не хочет вообще ничего знать. Она хочет только парить в своем убогом манямире, где СССР не хотел ничего плохого, а все кроме них мудаки; в мире попаданческих фанфиков, альтернативной истории, конспирологии, и одновременном ожидании рукотворного развала России и когда сраной СШАшке настанет сраный конец. И вот в день, когда этот дегенерат решил поделиться своими сакральными знаниями с миром, Кремль атаковали беспилотники. И мы узнали, что спустя шесть лет после «НеДимона» в стране с одними из самых передовых IT-технологий не оказалось средств для борьбы с беспилотниками над резиденцией главы страны.

Это, конечно, предел некомпетентности не только одного человека, но и вообще системы дегенератов, привыкших все решать через смерть. Такую неэффективность никакими трупами не прикроешь.
Но они попробуют ещё раз.