Стул всегда возвращался в мою жизнь как точка концентрации смыслов. На философском факультете через него объясняли категории бытия: формы, идеи, пользы, сущности, красоты.

В иллюстраторском агентстве Bang! Bang!, в школе BBE, в разговорах с дизайнерами я заметила: почти все в какой-то момент говорили о стуле — как о предмете, в котором пересекаются утилитарность, мечта и высказывание. Почти все размышляли о соотношении красоты и функциональности. И почти все мечтали когда-нибудь создать свой стул.

Так что идея фильма возникла у меня естественным образом. Стул — это одновременно предельно утилитарный и глубоко символичный объект.

У меня есть несколько дизайнерских стульев: культовая кушетка Ле Корбюзье, пластиковый стул Panton и «воскрешённый» прозрачный Panton, сделанный Verpan для Prada.

Сейчас я нахожусь в состоянии дизайнерской растерянности: мне нравится слишком много стульев — наверное, уже штук сто — и все они стоят неприличных денег. Так что теперь я собираю их скорее в виде образов)

Меня привлекают красота и форма, реже — телесное ощущение или культурный контекст.

Предметы, которыми мы себя окружаем, часто оказываются зеркалом — отражением того, кем мы являемся или хотим казаться в данный момент.
Мы говорим через вещи — это форма невербального языка, на который откликается сообщество. Объект часто становится заявлением: о вкусе, статусе, принадлежности.

Он говорит о нас что-то, но не всё. Как писал Витгенштейн: «Границы моего языка означают границы моего мира». И если наш язык ограничен вещами, одеждой, стилем — то и наш мир становится очень узким.

Человек может «проговориться» через объект, но сам объект не содержит истины о человеке. Он может быть маской, декларацией или проекцией желания. Предметы — прекрасная точка входа в разговор, но никогда не конец размышления о человеке.

Я не уверена, что могу назвать конкретных авторов, повлиявших на фильм напрямую. Скорее, меня вдохновляют те, чьи работы пробуждают — не объясняют, а настраивают на внутреннюю тишину или напряжение.

Сейчас особенно откликается «О духовном в искусстве» Кандинского — как напоминание о том, что через форму можно говорить о нематериальном.

Думаю, для меня важны не столько имена, сколько интонации — те, в которых чувствуется подлинная глубина отношения к вещам.

Вещь может быть ценной, даже если полностью утратила свою утилитарность. Иногда именно в этом и проявляется её сила — когда она становится высказыванием, жестом, искусством.

Совершенно неудобный стул может рассказать о времени, культуре или человеке больше, чем идеально эргономичный. Функция важна, но ценность предмета — ещё и в том, что он при этом говорит.