«Труппа Большого драматического была уникальной, лучшей в СССР, она собиралась Георгием Товстоноговым как коллекция дарований, и Юрский был в ней особой драгоценностью. В том числе и потому, что уже тогда он был отдельным, ни на кого не похожим актером. Не по-актерски умным, самостоятельным, думающим. Он был актером, так сказать, «теневой», но не менее сильной и важной традиции русского театра — традиции, неодолимо тяготеющей к гротеску, к формальным поискам, к театру маски и небытового, не подчиненного правде жизни сценического жеста», – писала театровед Эсфирь Штейнбок.

«Я не хочу сказать, что театр выше жизни. Я хочу сказать, что в театре чаще, чем в жизни, человек способен пережить чужое как свое, совсем личное», – говорил артист.

Двери не вмещали потока людей, желавших увидеть пьесу, которая сегодня шла в двухсотый раз. Есть билеты только в семь рублей. Все остальное распродано.

Взвился занавес.
В то же мгновенье я уловил в оркестре нечто, от чего я вздрогнул. В издевательском темпе звуки гимна «Боже, царя храни»! Его сейчас же заглушили ужасные фанфары, завывания с применением хроматизмов и тремолирующих железных листов. Это, очевидно, должно было изображать нарастание революционной стихии.

Пьеса поставлена хорошо. Пуришкевич даже похож, и до известной степени уловлена его персональная манера, его нервная жестикуляция. Но, к сведению дражайшего актера, он не был брюнетом, а скорее рыжеватым.

Хорош Юсупов. Не персонально, но как красивый экземпляр старого.

Много сил потратил актер Монахов, чтобы дать образ Гришки Распутина. Он играет, и хорошо играет, мужика пьяного, распутного. Большого наглеца, но умного и хитрого.

Актриса, играющая императрицу, изображает ее стареющей женщиной, больно чувствующей свои года, безумно любящей своего мужа и фанатически, истерически, но все же героически преданной тому, что она считает своим долгом.

Все это ничто перед тем, что они сделали с государем! Они изобразили его каким-то рыженьким простачком, говорившим с каким-то нестерпимым бытовым акцентом. И кресло жгло, и хотелось устроить невероятный скандал, орать, кричать, бежать туда вот к рампе, на середину театра, остановить спектакль. Врете!.. Он не был таким. Я знал его и говорил с ним!..

О публике. Одета она серо, бедно. Ее психология? Трудноуловима. Это сфинкс безглазый, хотя у него две тысячи глаз. Можно отметить одно: огромный интерес, жгучий интерес этой толпы ко всему, что касается царя и царицы. Это трагическое чувство и эксплуатирует Толстой, чтобы делать сборы. Что их влечет? Желание ли посмотреть, как издеваются над ушедшими властителями, или, наоборот, хоть на сцене увидеть то, что ушло?