Тишина улиц, одинокие прохожие, закутанные в теплые платки, в подпоясанных кожаными ремнями пальто, разбитые: бомбами и снарядами дома, белый снег и необычайная чистота воздуха, не закопченного дымом заводских труб, — таким встретил нас Ленинград на рассвете. С наступлением утра город оживает.

В театре холодно и тихо. Кое-где еле мерцает свет. В актерских уборных живут служащие и актеры других театров, оставшиеся здесь на время блокады, везде печурки-времянки, и только зрительный зал, затянутый чехлами, стоит по прежнему красивый, торжественный.

В верхнем репетиционном зале мы обнаружили огромную дыру в потолке. Крыша над сценой пробита. Это следы немецких снарядов. Такие следы мы находим и в вестибюле, и на вывороченном тротуаре около театра.

О нашем приезде, оказывается, знает уже весь город, нас ждали:
— Вы будете играть в своем театре?
— Когда начинаете?
— Что привезли?
— Все ли приехали? — этими вопросами забрасывают нас всюду, где бы только мы ни появились. Мы не вправе ни на одну минуту задерживать открытие театра, а работа предстоит огромная.

В марте 1943 голубой занавес взвился, и спектаклем «Давным-давно» в постановке режиссёра П.К. Вейсбрема начали мы свою работу в Ленинграде после полуторагодичного отсутствия.

Мы изучили человека так, как его, вероятно, не изучило ни одно предшествующее поколение. Так что же такое человек? Это существо, которое всегда решает, кто он. Это существо, которое изобрело газовые камеры. Но это и существо, которое шло в эти камеры, гордо выпрямившись, с молитвой на устах