Одно из моих любимых — это суперклассическое место в Петербурге: Петропавловская крепость. Это место мне интересно своей историей, атмосферой и архитектурной формой. Где бы я ни шла, я всегда обязательно посмотрю на шпиль Петропавловской крепости. Здесь я бываю с подростковых лет, не часто, но в очень важные моменты своей жизни. Однажды, когда мне было лет 17, я приехала туда 31 декабря поздно вечером и гуляла там до 23.30, предвкушая Новый год. На территории крепости в тот момент не было никого — была глухая тишина и огромные сугробы, в которые я ложилась и не могла поверить, что мне так повезло оказаться там в одиночестве.

А летом я обожаю это место из-за пляжа снаружи с прекрасным видом на город. Вообще, мне кажется, это место останавливает время. Туда можно прийти и спрятаться от городской суеты прямо в сердце Петербурга. Особенно меня поражает ощущение времени там, когда погружаешься в соотнесение прошлого и сегодняшних дней — ты как бы попадаешь в какое-то межвременное пространство. В общем, люблю.

А второе — вообще мое место свободы и ощущения себя. Это заброшенный заводской цех в Кировском районе, наполненный андеграундным искусством в виде граффити, муралов и прочей настенной живописи современности. В детстве частенько проводила там время с друзьями, летая на тарзанке, либо в одиночестве, забравшись в заводской закуток с кучей шин. Смотрела на проезжающие поезда, на всякие странности людей. В общем, это целый отброшенный, потерянный мир в стиле «Сталкера» Андрея Тарковского с примесью Балабанова и Кустурицы. А год назад мы с Рустамом Насыровым сняли там клип на его песню, кстати.

Спектакль Томи Янежича — коллективный психотерапевтический сеанс, синтезирующий в себе жанры и приемы, казалось бы, несоединимые: документальный театр, психологический тренинг с элементами ролевых игр, кабаре, пластические импровизации, коммуникативные моменты, сюрреалистические видения и почти бытовые зарисовки. Вроде бы строящийся по хронологическому принципу, он то и дело его нарушает, работая с человеческой памятью, у которой свои законы. Лагерный номер 119 104 здесь не персонифицирован, не зафиксирован ни гендерно, ни возрастно. Он постоянно переходит от мужчины к женщине, от девушки к старику и обратно.

Здесь нет так называемого «главного героя» и аккомпанирующего ему «хора»: все меняются местами, ролями и статусами, включая «палача» и «жертву». Франкл, а вслед за ним и Янежич, каждому дают возможность понять, что человек может оказаться в любой ситуации, как может и выйти из нее

Е.П. Во время спектакля я нахожусь в ложе помощника режиссёра. У меня есть связь с монтировщиками, мебельщиками, реквизиторами, звуковиками, световиками. У нас есть микрофоны, рации, интерком. Во время выпуска спектакля помощник режиссёра ищет способ, как наладить связь между всеми. Иногда нужно что-то изобрести, чтобы дать понятный сигнал. Главное — это четкость и отсутствие абстракции. Нужно воспитывать холодный голос и абсолютное спокойствие.

Л.К. Голос помрежа — это камертон для всех. Мне как-то Андрей Анатольевич сказал: «Я даже не слышу, что вы говорите. Я слышу ваш голос и мне спокойно…» На «Толстяках» я говорю по трансляции: «Ждём медведя на микрофон» — и всё, у всех хорошее настроение. Нервная система нужна очень крепкая, помощник режиссера не имеет права на истерику, не может показывать своё волнение, хотя внутри я всегда очень переживаю. Всё всерьёз.