Тут роскошный расписной, палехский занавес, как на шкатулках с лаковой миниатюрой. Тут распевы и причеты, ярмарочные потешки в архаической традиции. Спектакль подчеркивает народный, крикливый, карнавальный характер драматургии Островского — его главное достоинство, близость к простому человеку, сердечность и сложная, почти библейская простота. Тут не говорят, а поют, а если свободная песня не получается, то стонут, причитают или воркуют. Тут есть эффект ярмарочной, карнавальной самопрезентации: как зазывала всё говорит от первого лица, так и персонаж сам себя предъявляет публике.

Простонародная интонация поначалу кажется пародией: Катерина Кабанова и другие говорят с провинциальным говором: «соусем», «летають», «мине». То, что поначалу кажется пародией, на деле оказывается формой сочувствия, небывалой нежности к страдающим героям Островского,

Что я там только ни делал, чтобы добиться правды: держался за мотоцикл, пока меня тянут за ноги четверо, волоком за героиней тащился, когда она уезжает — весь в синяках был. И мою сцену репетировали очень много — непропорционально много, хоть пролетает она быстро. К этой роли было очень много придумано, нафантазировано — и Нине Николаевне спасибо, мы вместе садились и сочиняли, как Федор должен говорить. Смотрели варианты с говором, без говора. Он шепелявит — это чтобы было еще большее препятствие в общении, чтобы для него вот вообще все было трудно. Я нафантазировал всю его жизнь. И как-то, видимо, своим упорством я пробудил в Нине Николаевне такое материнское чувство, которого, наверно, и надо было добиться.

Получилось то, что получилось — рефлексия о самом себе, о театре и кинематографе, о массовой культуре и о запредельно-космическом. О том, что чувствуют молодые люди. О том, что театр — это dream, сон, другая реальность, я напоминаю и себе, и людям, которые делают театр, и зрителям. Так что welcome to Zholdak Dreаms!