Давид (Деди) Барнеа, 13-й директор Моссада , в полголоса изрыгая сам себе ругательства, рассуждал о проблеме создания Ираном ядерного оружия и арабах, синонимом которым было одно слово – «террористы». И уже громче продолжил, – Зачем мне эта русская Сибирь? И так дел выше крыши. Но, черт побери, что-то им там надо?..
В селекторе прозвучал голос секретаря: «Давид! К тебе прибыл Езафович».
– Хорошо. Пусть зайдет.
В кабинет зашел невысокий Буба Касторский , только округленный во всех направлениях тела и головы.
– Шалом, Давид! Чуя моя говорит, что подгорает у тебя место.
– Шалом, шалом! Я бы удивился, если бы твоя «чуя» молчала, ты ж как никак лучший в этом своём «Упpaвлeнии oпepaтивнoгo плaниpoвaния и кoopдинaции».
– Да-да. Хочешь от русских что-то получить?
– Эк… Не решил ещё.
– Так и не поверю, шо целый директор не разродился себе мнением: что «он хочет-не хочет», а всё равно хочет.
– Сроэл! Я верно понимаю, что русский для тебя, как бывшего одессита, – не проблема?
– Проблема – это когда Сара притворяется, что спит. А русский – это смотря за что говорить.
– Орнитология, птичья тематика – знакомы тебе?
– Конечно… На евреев птицы гадят, а у них поют – все довольны. Ну а так-то только воробья и ворону знаю, голубя… всё, пожалуй. Да уж, не напрягая мой единственный головной орган, говори.
– Начну с того, что людей у нас мало. Поедешь один. В Иркутск.
– Ой! Мамочкиии! Это ж куда как далеко!
Давид поднял палец, призывая помолчать.
– Я тут бумажки от разных источников собрал, и интересный феноменчик наблюдается. Вот, посмотри.
Он положил на стол фотографии. На одной сидела в кустах с кольцом на лапке птица, вроде как бы воробей, но с длинными ногами, тонким вытянутым клювом, с буро-серым верхом, животом буро-ржавым, рыжим хвостом и белым пятнышком на крыле. На второй был мужчина средних лет, среднего возраста, не качок, не задохлик – бледноволосый европеец.
– Ну шо я вижу, кажись эта птаха засунула ему за шиворот холодного ерша, так и зазуздило его. Будем его прищемлять иль таки одесский обмен устроим?
– Сроэл! Эта птичка была окольцована в Сибири, и этот джентльмен собрался ехать туда, чтобы найти её.
– Таки гои приписывают нам то, чего предки нам не завещали: «Даже лучших из гоев следует убивать» . Если постараемся, то и деньги сэкономим, и птичке жизнь облегчим.
– Вот я и не уверен, надо нам знать, зачем начальник DJ55 едет под чужой фамилией искать эту птичку? А в это же время некий хер Урсманн, немецкий орнитолог, тоже едет в Иркутск, и супруга беременная с ним.
– И пусть себе этих птичек снимают, нам-то где навар? – перебил Сроэл.
– Да дай договорить. Жена его – сотрудник БНД, из оперативной разведки.
– Так что ж ты, мой начальник, мне так долго в моей светлой голове проходы строил? Это же меняет весь торг, и зачем тут сомневаться?
– В Иркутске есть синагога. Прихожан там тысяча человек, не больше. Нам, точнее, тебе, дорогой, не откажут. Легенду сам придумай. Об экономии и не рассуждаем.

Вы думаете птицы летят, строго следуя тому, что о них написали в учебниках? Ну-ну... Коммуникация, известная этологам, как «безадресная» (для человека это просто птичий гам), – это не только ориентация в пространстве, защита от врага, поиск корма – это еще и сбор информации от всех своих летающих собратьев. Это как интернет у людей: шум информации летит ко всем, каждый реагирует на него, выдает что-то своё, и шум живёт и растёт. В общем писке, чеканьи, циканьи, посвистывании, покрикивании, щебетании и стрекотании нашей рыжехвостой красавице заприметился один – явно самец – с лимонно-жёлтой грудью, рассечённой коричневой поперечной полосой. Подобные ему домой всегда возвращаются позже и зимовать улетают раньше, а этот летел рано, будто бы хотел умереть где-то в Сибири под неожиданным апрельским снегопадом. Мыслил он тоже странно – больше слушал и редко издавал звуки и как бы тянулся к нашей героине, видя в ней соратницу, пострадавшую от рук человека. Дядьке было уже лет пять, и он понимал, что для животного такого размера это уже предел, но он чувствовал, что неприятности, случившиеся с ним, продлили ему жизнь и дали много жира и сил.
Попался он тогда, будучи молодым самцом текущего года рождения, на семена овса и пшеницы и оказался в клетке, но в тёплой, с едой, питьём и достаточным простором для передвижения. Люди его новую среду обитания называли «хорошим большим вольером». И тут в целом было неплохо – много мест, куда можно заглянуть, регулярное общение с периодически менявшимися жильцами, интрига и прямая борьба за власть и благополучие в клетке всех других сплотившихся рядом и даже изредка разрешённые полёты по комнатам дома. Кто жил в курятнике – меня поймет. Два года, три года – захотелось большего, но большего не давали и, скорее, наоборот – стали отнимать. Нельзя вылетать из клетки, которую разгородили и оборудовали качелями, зеркалами и еще множеством всяких безделушек. Кормить стали по расписанию, посещать разные части клетки дозволяли только тогда, когда этого хотел человек, который, конечно, против воли птицы, вытаскивал ее и осматривал, вливал какие-то горькие лекарства и делал еще кучу оздоравливающих процедур, объясняя, что он заботится о ней, чтобы она прожила дольше. Когда казалось, что уже все придумки хозяина вольера закончились, он начинал выделывать с пленниками что-то новое, не заботясь, а нужно ли это обитателям клетки. Последним всплеском активности для нашего героя стала гимнастика для крыльев, когда их тупо гоняли по клетке, заставляя в панике летать, чтобы гоняющая метла никого не зашибла. Но чем больше о нем заботились, тем менее свободным он себя чувствовал. Побег с коллегами-невольниками обсуждался давно, единицы поддержали желтогрудого, кто-то сказал: «Ничего уже не исправить, давайте проживём как говорят и в два раза дольше». Были и такие: «Нет мы категорически против, и мы заклюём тебя если ты не оставишь эти мысли-чушь о смерти на свободе».
Сбежал! Точнее, слетел! Да, было трудно, ведь опыта натуральной жизни всего-то было два месяца.
– Ты хочешь вернуться в вольер? – спросила она его.
– Я – нет, но многие бы не отказались от этого. Я не против, пусть делают что хотят, но в своей массе попавшие туда агитируют за то, чтоб их там было как можно больше.
***

***
Этот самец был овсянкой, а точнее дубровником, или желтогрудой овсянкой, имевшим красивую жёлтую грудь с коричневой перевязью поперёк. В Китае известен как рисовый, или желтогрудый воробей. Желтогрудый уже понятно почему, а вот рисовый, потому что то ли эволюция то ли высший разум создал для этого вида такой жизненный цикл, что на осенних миграциях его остановки на отдых как раз приходились на рисовые поля с созревшими зёрнами этого великолепного растения. Хэйлунцзян, Цзилинь, Ляонин, Хэбэй, район Пекина и Тяньцзиня, где птицы проводят длительную остановку для линьки и накопления жира, чтобы сделать последний рывок в места зимовки – Гуандун, Хайнань, Фуцзянь, Гуанси и, конечно, в Мьянму. А мигрируют дубровники огромными стаями, к которым примешиваются другие виды, влекомые ложным убеждением, что большинство всегда право, и лететь с ним комфортно и безопасно. И вот в Китае и поджидают в уже известные сроки эту птицу тысячи китайцев-поставщиков для ресторанов и сотня китайцев птицеловов-любителей для целей ритуального содержания певчих птиц. И если бы не пытливый ум нашего дубровника, то он был бы уже оценен, как великолепное блюдо Хэхуацюэ. Спросите Пу – он знает. Но отклонение от маршрута – и он живой, но в клетке. Его мёртвую тушку повар оценил бы рублей в 700, а вот сычуаньский монах, любитель птиц, отдал за живого в 10 раз больше.

«Хозяин» примерно раз в месяц проводил генеральную уборку, и одна из плановых пришлась примерно на пятое апреля. В этот день человек выпускал птиц полетать по комнатам, как нам власти раз в год дают съездить в Тайланд. Обычно все жильцы к вечеру уже собираются на кормушке в клетке, как говорится, голод не тётя, пирожок в рот не сунет. Наш желтогрудый герой спрятался за клеткой – если сильно не приглядываться, то казалось, что он сидит в клетке, и поэтому, несмотря на крики стукачей, старый китаец закрыл её, потом замкнул комнату и ушёл. Наш герой пошёл на поиски еды, случайно выпавшей за пределы вольер, но увы, всё было продумано, и редкое пёрышко только вылетало в комнату, которая содержалась в чистоте и порядке. Невообразимый птичий гвалт и стенания в вольерах поднялись такой силы, что даже ВО выглянул в окно, находясь в Иркутске за тысячи километров. Смыслов криков сокамерников было два:
– Тварь, ты куда собрался!? Ты должен остаться, вылупыш из тухлого яйца, не петухоёжься и вернись, самкин потрах.
– Ты сможешь! Мы завидуем, что не такие. Долой жёрдочки – открыть форточки. Свободу пернатым! Voluntas avibus! – слышалось скандирование немногочисленных пленников единомышленников.
Сочувствующий читатель и читатель, который против позиции овсянки данного вида спросят, а не сдохнет ли птичка до утра от голода? Не переживайте за это – не сдохнет. Наступило время миграционного физиологического состояния, в котором некоторые виды могут лететь без остановок трое и более суток, и поэтому поголодать желтогрудому красавцу 12 часов – не проблема. У ВО в каминной трубе зимой ночевала синица, которая приходила спать в 16-00, а просыпалась и улетала «на работу» в 10 утра и ни разу от голода в трубе не умерла.
Дубровник голодать до открытия дверей или окна вовсе не собирался. Внимательность и ещё раз внимательность, ненужная обывателям, но так важная для него, дала возможность заметить, что синицы, поползни и несколько соек всегда прятали семена как в вольерах, так и при выпуске их в комнату. Не могут эти виды иначе. И в отличие от дубровника, они забывали куда чего прятали, да и запоминать при сытой жизни не особо-то и надо. А он запомнил и к очередному возмущению злопыхателей и поужинал, и позавтракал.
Ближе к полудню послышался щелчок в замочной скважине, означающий уборку в клетках и иные процедуры заботы о пленных. Дверь открылась, и герой обрёл свободу.

– Вот отсюда, Гришка, вставай, а я пока лодку накачаю. Надеюсь, инспектора нашего никакая муха не укусит, и он не двинется сюда в такую рань нарушителей искать, – и почти про себя в 1/16 голоса добавил, – Где эти кАзлы из власти себе подобных в народе находят? Неужто большинство нашего народа – потенциальные КАзлы?
– Паап! А если поймают?
– Без штанов по селу ходить будем – не знаю, что ещё приставы забрать у нас могут. И будем жрать овсянку, манку и пшено.
– А почему дядя Леша такой злой, и его почти все наши не любят?
– Почему – не скажу, но знаю точно – суть это человечьей натуры. Мало кто из людей не включает полицайское поведение, когда есть возможность. Вот, когда фашисты деревни наши захватывали, ВСЕГДА находились такие, кто им рьяно служил, не жалея своих. И сейчас так, – выдохнул Василий Григорьевич с искренним сожалением. – Ладно, собираемся, завтра ближе к ночи придём, с берега сеть снимем. Если что, тропой к озеру не ходи, а то засветимся. И щас напрямки пойдём.
Они быстро направились к лесу, напролом через ивовые заросли, умело раздвигая ветки. Из-под рук выпорхнула испуганная птица, пересела метрах в семидесяти и запела.
– Эй-эй-эй где-где вы______дети? – слышалось в высоких трелях одного нашего знакомого.
– Глянь-ка! Желтый болотный воробей запел, мой дед его стренаткой чернолицей звал . Что-то рано, обычно на купальницу его слышно.
Поскольку наш желтогрудый красавец никаких картин своего миграционного пути, сидя в клетке, не получил, он, расставшись с горихвосткой и положившись на заложенное в него природой, решил, пролетев сотню километров, остановиться на небольшом лугу у озера, окруженного лесом. С одной стороны, это было очень похоже на то место, где он родился, а с другой, напомнило ему большую клетку, в которой он провёл годы. Здесь, как ему казалось, угроза может прийти только из леса, за которым легче наблюдать, чем за всем вокруг на открытом лугу. Прошлогодних семян тут было вполне достаточно, а днем в нужном для него обилии выползали перезимовавшие личинки, шуршали готовящиеся к выходу из куколок разные насекомые. Формально жизнь эти три дня ничем не отличалась от жизни в неволе. НО – было чувство удовлетворения от понимания того, что ты свободен – лети-иди куда хочешь, можешь прятаться, боясь всего, а можешь – смело порхать на лету, не зная когда тебя слопает какой-нибудь перепелятник. Свобода! Знают ли это понятие люди? А если знают – насколько ценят? Понимают ли, что свобода нужна всем?
Петь не хотелось, тестостерон в крови не повышался, несмотря на увеличение продолжительности световой части суток. Ничто и никто в виде соперников за участок или самку, самих самок, испускающих флюиды, не провоцировало его на брачное поведение.
Рано утром кто-то сильно тряханул куст, в котором он спал. Адреналин от страха перед очередным «медосмотром» из недавнего прошлого в секунду включил гипоталамус, тот вытолкнул огромную дозу тестостерона, которая, в свою очередь, даванула на вокальный центр в головном мозге. К сиринксу по нейронам прилетел сигнал, воздух по сжимающимся трахеям заставил его колебаться, и ранним майским утром «браконьеры» услышали известную мелодию: «Эй-эй-эй, где-где вы______дети?»
Повторял он эту фразу часа четыре. Сверху промелькнули две огромных тени – он вжался в кусты. На озеро сели два белоснежных лебедя.
Судя по окрасу и не совсем уверенному поведению, ему, чисто-белому красавцу, можно было дать не более пяти лет. Ей – три года максимум, т.к. кое-где ещё остались серо-бурые перышки, говорящие о её невинности. Девушка сразу опустила голову под воду и начала искать корм в илистом дне. Он плавал вокруг, демонстрируя одиноким уткам свою полную готовность вступить в бой с любым, кто посягнет на его красавицу. Утки, перекрякиваясь и пожимая крыльями, выражали друг перед другом удивление тому, что парочка явно отстает от графика. Гнездовой участок не выбран, гнездо не построено, так еще и первое яйцо после акта любви ждать неделю. Она наконец-то наелась, вертанула хвостиком и начала приводить себя в порядок.

Он, пару раз черпанув клювом, вырвал какие-то корешки, тут же проглотив их, и направился к подремывающему дубровнику.
Как общались птицы из разных отрядов, мы можем пока только предполагать, можем написать много умных статей, процитировать других таких же умных ученых и, возможно, ввести в заблуждение и себя, и общественность. А обмен информацией у двух самцов прошел – оба, почесываясь и поглядывая по сторонам, выяснили, что молодожёнам надо бы верст на сто лететь восточнее, и они попадут в дельту реки Селенги, где такие, как они, точно гнездятся.
Продемонстрировав свое спасибо, лебедь расправился, поднял крылья и стал топтаться на берегу. Дубровник, знавший из телепередач, что на берегу токуют малые лебеди, а кликуны должны красиво танцевать на воде, слегка удивился. Но через пару минут топтания красавец лебедь вошел в воду и быстро поплыл к ней. Она не стала кокетничать и тоже заскользила навстречу. Они соприкоснулись и стали нежно тереться клювами, обвили друг друга длинными шеями и с тихим клёкотом удалились на дальний край озера.
После неожиданного согласия на предложение остаться и свить гнездышко именно на этом озере, он повернулся и восторженно прокричал. Лапу что-то держало. Он рванул, не успев испугаться, со всей силы в сторону. Сеть спружинила и еще сильнее потянула его вниз. Он стал со всей силы биться и крутиться на месте. Колышек, фиксирующий сеть на берегу, выскочил из ила. Сеть начала наматываться на крыло, и, говоря морским термином, лебедь наш дал крен. Подплывшая подруга безуспешно пыталась разодрать клювом нити, оплетающие её любимого. Он затих, т.к. каждое движение причиняло ему все больше и больше неудобств. Она тревожно скользила вокруг, не зная, чем можно помочь.

– Гришуня! У меня халтурка подвернулась – на тракторе у пилорамщика поработать. Сгоняй вечерком через лес на озеро сам без меня, сетку вытащи и спрячь подальше, а рыбу – в рюкзак. Надеюсь, дотащишь. Ну, сколько сможешь. Остальное спрячь. Сможешь?
– Не впервой, – деловито отозвался пацан и побежал к шпане на речку.

Обессиленный погруженный на половину в воду, с неудобно торчащей шеей и одним свободным крылом, он понимал – это смерть. Не о себе он думал – о ней. Как она тут одна, кто ее защитит? Ведь он ее на зимовке сманил с собой, хотя она вообще из Алтайской популяции. Сколько проклятий в хвост им послали родственники. Он не хотел умирать и стать виновным.
Раздался хруст ветвей, и к озеру осторожно вышел человек-ребенок. Лебедица отплыла чуть подальше, самец жалобно подергался в сетях. Гришка обомлел, увидев картину умирающей красоты. Постояв пару минут, он полез в воду, чтобы нащупать конец сети и попробовать вытянуть ее с птицей на берег. Два шага – и он провалился в илистое дно по пояс. В этот же момент второй лебедь, встав на воде, раскрыв максимально крылья, агрессивно шипя бросился на парня. Гришка, получив пару затрещин крыльями от верной подруги, ретировался и грустный пошел домой. Батя на работе, мать уже спит, а лебедя – ох как жалко. К дяде Леше лучше не идти – он будет только рад протокол составить. Слезы непроизвольно навернулись на глазах у парня. Он, шмыгая носом, уткнулся лицом в подушку: «Лучше бы мы все с голоду сдохли», – подумал он, вспоминая погибающего лебедя.
***