Фотографировали горихвостку не зря. На снимке было чётко видно правую лапку и кольцо на ней с номером XD306831. Кому как не лучшему разведчику было легко и просто выяснить, где и когда была окольцована птица? В бланке содержалась информация: год текущий, 15 июля, окрестности какой-то Мольты. С итальянского это переводилось как «много». Русские переводчики происхождение слова не нашли. Как, собственно, и место на карте – оно вовсе никак не обозначалось. Космоснимок показал четыре дома и два сарая. В Европе подобных хуторов полно, поэтому Джейсон разумно предположил, что с относительным комфортом там возможно будет переночевать. Естественно, и трудно было бы не догадаться, что Джейсон собрался в орнитологический тур. В графе бланка, где обозначалась фамилия окольцевавшего птицу, значилась – ГЗЮ; место работы – факультет в Иркутском сельскохозяйственном университете, где деканом светилась на весь монитор физиономия ВО. Почитав отзывы, те же, что в своё время получили о ВО немецкие разведчики, Джейсон решил позвонить руководителю последней группы бердвотчеров, с которой этот ВО работал. После сбора соответствующих справок им оказался Мюнхенский профессор, некий Фредерик Урсманн. По документам всё было нормально, но отсутствие его активности в социальных сетях слегка клюнуло англичанина в самую проницательную часть его мозга. Телефон был вне доступа. Второй участник помоложе также был вне доступа. Третья – девица, из которой кровь с молоком брызгала в лицо даже с фотографии, – как источник информации, не впечатлила Джейсона. Вариантов найти Урсманна было много. Джейсон воспользовался служебным положением и попросил сделать это капитана Хаггинса, который в итоге поисковых мероприятий вскрыл почту ВО и нашёл е-mail этого профессора. Через час пришёл ответ с номером.
Джейсон набрал Урсманна. На шестой гудок услышал немецкое «Hallo». На вполне сносном немецком он начал свой разговор.
– Доброе утро, профессор. Надеюсь, у вас найдётся для меня несколько минут. Я британский орнитолог Джейсон Moorу (Мур). Собираюсь организовать орнитологическую экскурсию с коллегами на Байкал. У меня несколько вопросов в связи с этим.
– Да, конечно!
– Я нигде не нашёл ваш последний birdslist, информирующий о результатах поездки.
– Видите ли, у нас был больше научный интерес, а составление списка птиц стояло второй задачей, – вспомнив о Гретте, которая, безусловно, делала такие записи вместе с ВО каждый вечер, проговорил Фредерик, одновременно осознав, что если разговор затянется, его легко будет раскусить как человека, равнодушного к бёрдсвотчингу.
– Тем не менее. Сколько видов вам удалось зафиксировать? Что вы думаете, если нам приехать в Сибирь в конце июня?
Разведчик-телепат в отставке ощутил лёгкое тревожное подсасывание в районе солнечного сплетения.
– Двести видов наш список не перевалил, – вспомнив разговоры с ВО о том, что за его практику ни разу не было встречено за один тур двести и более видов птиц, ответил Фредерик. – Июнь – прекрасное время.
– Много ли, господин профессор, вами было встречено горихвосток? Каких видов?
– Шайзе, – про себя ругнулся Урсманн, представив перед глазами рисунок, который вчера нарисовала Катя, и продолжил, – конечно, были, но не много: в городе, деревне и совсем мало в лесу.
– Не могли бы вы рассказать о географии вашего маршрута и наиболее интересных точках? Удалось ли вам побывать в Мольтах?
– Что за зануда звонит? – подумал телепат, – Хотел бы рассказать, но не могу. Ведь маршрут был разработан BND.
– Дорогой мистер Мур, я с удовольствием, но по телефону это будет трудно сделать. Русские названия трудны для меня, я не могу уверенно сказать был ли я в этих Монтах.
– Кстати, может вы желаете присоединиться к нам? Мы были бы очень благодарны.
– Скорее не… – связь оборвалась.

ИГ посмотрел за окно. Ещё час – и начнёт темнеть, – Где этот Джобсен, – уже слега обеспокоенно думал он, – Греча с тушёнкой уже натомилась до состояния «пальчики оближешь», а этот хренсэр болтается где-то.
ИГ вышел, влез на квадроцикл, погазовал, посигналил – не ожидая ответа, но для очистки совести давая возможность вдруг заблудшему иностранцу по звуку определить направление. Постояв так ещё пяток минут, он поехал по дороге вдоль речки Большие Мольты, в сторону которой последний раз направлялся Джейсон. Проехав километра четыре, его внимательный взгляд выцепил на дороге в клочья разодранную… нет, не в клочья, а в тряпичный фарш разодро-жеванную кепку Джейсона. Не глуша технику, он посигналил и прислушался. Здесь уже солнечного света не было, и темнота уверенно начинала, послав вперед сумрак, затягивать долину.
ИГ отошёл вглубь зарослей, где протекала река, и закричал на английском то, что вспомнил:
— ДУ Ю СПИК ИНГЛИШЬ! ХЭЙ! ДУЮ СПИК! ЛОНДОН ИЗ КАПИТАЛ ОФ БРИТАН!
Советская школа – это та школа, которая вбивала знания так, что их огрызки навсегда оставались болтаться в голове граждан уже не существующей Родины.
ИГ постоял, послушал, повторил свой спич, прошёл подальше. Попытался вспомнить, как правильно зовут иностранца, плюнул и закричал:
— ДЖОБС! ДЖОБС! ЗЫСЫЗЕ ПЭН! ТВОЮ Б** ЗА НОГУ! ЧТОБ ТЕБЯ МЕДВЕДЬ СОЖРАЛ! КАША СТЫНЕТ!
Жёваная кепка не смущала ИГ, т.к. не вписывалась в картину того, что на англичанина напал медведь, поизголялся над кепкой, а потом утащил его.
Метрах в ста рявкнул недовольный медведь и не осторожничая стал удалятся прочь от егерея. ИГ двинул в ту сторону. Ну, да. На березе сидел или висел… Не знаю слова, описывающего действия или состояния прилипшего к дереву человека.
Лицо у англичанина, как и руки, были цвета березовой коры – той ее части по которой не стекала сверху всем известная желтоватая жидкость.
ИГ задрал голову – «метров шесть», – оценил он высоту нахождения берёзолаза.
— Джобс! Джоооообс! Слезай! Домой пойдем! Домой! Домой! – говорил он, показывая движения ходьбы средним и указательным пальцами.
Джейсон в целом понимал, что от него хотят, и даже диагносцировал, что с ним случилось – психогенный неэпилептический приступ, когда конфликт с медведем, как травмирующий фактор, вытеснялся из его сознания в область подсознательного, которое в свою очередь трансформировалось в физическое проявление судорог конечностей, сжавших бедную берёзу. Он знал, как снять симптомы, но с другого человека.
— Drink… – едва слышно прошептал разведчик, понимая, что крепкий ром может ему помочь.
Вокабуляр ИГ легко узнал это слово, и он передумал спилить эту берёзу к чертям собачьим, а улыбнувшись сказал:
— Есть! Есть! Но там! – и показал в сторону базы.
Обоссанный разведчик опять хрипло произнёс: «Drink…»
Стемнело. Запел уныло пёстрый дрозд, полетели трели соловья свистуна, где-то далеко спикировал, дребезжа перьями, лесной дупель, матюгался ИГ, июньская ночь обещала быть холодной.
Наконец-то дрожь от холода пробила тело Джейсона и слегка расслабила его судорожные мышцы – он покатился вниз.

ИЯ периодически боролась с противными редкими прыщами, которые регулярно стали появляться на гладкой упругой молодой коже лица, как одиночные пикеты перед домом власти. Она их удаляла, но опять с требованиями чего-то появлялся другой. Про прыщи отец цитировал Высоцкого: «Дозрела, значит». Тяга к общению с особями противоположного пола увеличивалась пропорционально уменьшению количества дней до совершеннолетия. От ВО ей были известны истории, подобные той, что случилась с нашей горихвосткой, и она так же упорно, как эта птица, искала того парня, который будет соответствовать эталонам, заложенным ей в ДНК отцом и матерью. Поскольку известные ей законы телегонии при их научном отрицании никто не отменял, критерием отбора пока служили только морфология и физиология (физуха), а также инвертированное под неё поведение.
Тест-драйв начался. Она тестировала их. Они – её и Ниву. Решили доехать до какого-то зимовья, с которого за пару часов вроде бы можно выскочить пешком на Байкал. Парни скромно и аккуратно демонстрировали себя больше с помощью языка и голосовых связок – заслушаешься. Девчонку спасало только одно – особый статус человека в природе. Так они и въехали в лес – она смеялась и хохотала над их, по большей части, тупыми шутками, а они, провоцируемые женским коварством, пытались демонстрировать в ответ свои лучшие качества.
–  ВЖЖЖЖ! – сказала из колеи повисшая на мостах машина.
Орлы вылезли из неё, оставив даму на заднем сиденье и, почёсывая свои гениальные бошки, двинулись на поиски решений.
– Надо копать, – сказал водила.
– Не. Надо толкать, – поправил самый крупный.
– Придётся ночевать, – подвёл итог редкобородый.
Покопали, потянули. Стемнело. Разбудили девицу и пёхом двинули к зимовью. Заморосил дождь.
Половина второго ночи. Ноги, грязные до пояса, запинаясь на дороге и в разнотравных зарослях кустарника возле, поскальзываясь в мокрой серой лесной почве, давали возмущённые сигналы в мозг.
– Вон там, за поворотом, уже будет зимуха, я даже запах свежего дыма чую, – не глядя на плетущихся сзади товарищей, произнёс водила.
– Хорошо бы. Сразу в протопленную избу.
– Как я буду сушиться? – размышляла насквозь промокшая девица. – Эти-то до трусов разденутся и повесят всё над печкой. А мне – до какой степени снимать одежду?! Ладно, главное – в тепло, а там разберёмся.
Двухэтажный, ещё пока несовершенный мат заставил её поднять голову.
– Пришли? – спросила она, не наблюдая никакого зимовья.
И опять услышала, уже от всех троих джентльменов, – ….., надо ж……! Ё…..! Сгорело …….л, ……мать!
Она шагнула, чтобы рассмотреть лично, что случилось с домиком и, одной ногой зацепившись за корягу, а другой пробуксовав, растянулась плашмя, угодив лицом в центр крайней лужи на поляне с догорающей зимухой.

Вернувшись из России, написав неискренний отчёт и посчитав размеры пенсии в случае досрочной отставки, Фредерик Урсманн подал рапорт об увольнении из БНД. То немногое, что он узнал о паранормальном в России, заставило его усомниться в том, в чём он уже давно сомневался, но не хотел себе признаваться – спецслужбы трудятся не ради сохранения безопасности своей страны, они работают на элиту не важно какого государства. Большинство агентов служб безопасности работает на благо родины и/или за деньги. Он пример как раз того самого «и». Как только начальство узнаёт, что какой-то вид деятельности внутри страны или за её пределами идёт вразрез интересам элит, неважно в нормальном или паранормальном виде, инициаторов этих деяний находят и берут под контроль. Напиши свой отчет Урсманн в полном виде, ВО БНД накрыла бы плотным колпаком, а увидев любую опасность, без зазрения совести лишила бы Сибирь ещё одного представителя исчезающей профессии – орнитолога.
Отношения с Катей не потребовали классической схемы развития событий между двумя влюбленными. Не было ухаживаний в виде совместных походов в кино, кафе и гуляний по парку. Они просто знали, что предназначены друг для друга, и поэтому на следующий день после возвращения Фредерика из России пошли и поженились. Ну как – «поженились», – по-немецки, как были воспитаны, – составили брачный контракт.
Режим работы у Кати, сержанта оперативной разведки, был ненормированным. Сегодня Фредерик тоже всю ночь проработал, готовясь к лекциям, которых он имел пять-шесть в месяц. Но не лекции были главным для него – он ждал Катю и предвкушал, как они вместе позавтракают и завалятся спать, позаботившись, чтобы ни домофон, ни телефонные звонки не докучали. Он закроет её пышное горячее тело собой, прижмётся головой к груди и ему будет наплевать на весь мир.
Наплевать он не успел. Телефон зазвонил. Он и не собирался брать трубку. Однако, его мозг в равнодушно-монотонном рингтоне, который на осциллограмме всегда идентичен, определил ноты настойчивости. Телепат взял трубку.
– Hallo, – формально произнёс он.
– Доброе утро, профессор… – услышал он в ответ, после которого последовал известный нам разговор.
Урсманн посмотрел на неопределившийся номер, Катю, устроившуюся в постели, отключил свой телефон и прильнул к телу любимой.
В БНД кого попало не берут. Урсманн также не относился к их числу. Катя спала, и чем спокойнее было её дыхание, тем больше мыслей крутилось в его голове.
– Как этот тип нашёл его, ведь все контакты были затерты? Зачем он собрался именно к ВО? И самое главное – Горихвостки?
Неделю назад Катя показала свой спонтанный рисунок, на котором были изображены все пятнадцать видов горихвосток, из которых часть была как бы в эпицентре торнадо, а вокруг них вращались какие-то звери в виде оленей, медведей, лисиц и разнообразных куниц. Некоторые горихвостки сидели на убитых стрелами людях или смотрели на трупы из скворечников. Постепенно мозг Фредерика затуманивался, и он, засыпая, сказал себе: «Как проснусь – надо сообщить в БНД и проинформировать ВО об опасности».
Ему снился пленённый ВО, из которого бриты вытрясали информацию, а он им не знал, что и сказать. Затем стук, ещё стук и – грохот посыпавшихся небесных куполов, поражающих осколками хоть сколько-нибудь замаранных грехами людей. Затем очередной грохот-взрыв, вспышка света, дым – это уже не сон. Катя одним ударом ноги столкнула его с кровати, и сама откатилась к шкафу уже с пистолетом в руке, стреляющим в проём двери.
– С вами говорит капитан GSG девятого специального подразделения федеральной службы внутренней безопасности Германии, Жером Фукс. Бросьте оружие и выходите с поднятыми руками, иначе мы вынуждены будем вас уничтожить! – проорали из-за стены.
– Я – Катарина Урсманн, сержант службы БНД. Вы нарушили неприкосновенность жилища, требую, чтобы господин Фукс лично вошёл в комнату без оружия.
Жером Фукс вошёл с поднятыми руками, Катя опустила пистолет.

Давид (Деди) Барнеа, 13-й директор Моссада , в полголоса изрыгая сам себе ругательства, рассуждал о проблеме создания Ираном ядерного оружия и арабах, синонимом которым было одно слово – «террористы». И уже громче продолжил, – Зачем мне эта русская Сибирь? И так дел выше крыши. Но, черт побери, что-то им там надо?..
В селекторе прозвучал голос секретаря: «Давид! К тебе прибыл Езафович».
– Хорошо. Пусть зайдет.
В кабинет зашел невысокий Буба Касторский , только округленный во всех направлениях тела и головы.
– Шалом, Давид! Чуя моя говорит, что подгорает у тебя место.
– Шалом, шалом! Я бы удивился, если бы твоя «чуя» молчала, ты ж как никак лучший в этом своём «Упpaвлeнии oпepaтивнoгo плaниpoвaния и кoopдинaции».
– Да-да. Хочешь от русских что-то получить?
– Эк… Не решил ещё.
– Так и не поверю, шо целый директор не разродился себе мнением: что «он хочет-не хочет», а всё равно хочет.
– Сроэл! Я верно понимаю, что русский для тебя, как бывшего одессита, – не проблема?
– Проблема – это когда Сара притворяется, что спит. А русский – это смотря за что говорить.
– Орнитология, птичья тематика – знакомы тебе?
– Конечно… На евреев птицы гадят, а у них поют – все довольны. Ну а так-то только воробья и ворону знаю, голубя… всё, пожалуй. Да уж, не напрягая мой единственный головной орган, говори.
– Начну с того, что людей у нас мало. Поедешь один. В Иркутск.
– Ой! Мамочкиии! Это ж куда как далеко!
Давид поднял палец, призывая помолчать.
– Я тут бумажки от разных источников собрал, и интересный феноменчик наблюдается. Вот, посмотри.
Он положил на стол фотографии. На одной сидела в кустах с кольцом на лапке птица, вроде как бы воробей, но с длинными ногами, тонким вытянутым клювом, с буро-серым верхом, животом буро-ржавым, рыжим хвостом и белым пятнышком на крыле. На второй был мужчина средних лет, среднего возраста, не качок, не задохлик – бледноволосый европеец.
– Ну шо я вижу, кажись эта птаха засунула ему за шиворот холодного ерша, так и зазуздило его. Будем его прищемлять иль таки одесский обмен устроим?
– Сроэл! Эта птичка была окольцована в Сибири, и этот джентльмен собрался ехать туда, чтобы найти её.
– Таки гои приписывают нам то, чего предки нам не завещали: «Даже лучших из гоев следует убивать» . Если постараемся, то и деньги сэкономим, и птичке жизнь облегчим.
– Вот я и не уверен, надо нам знать, зачем начальник DJ55 едет под чужой фамилией искать эту птичку? А в это же время некий хер Урсманн, немецкий орнитолог, тоже едет в Иркутск, и супруга беременная с ним.
– И пусть себе этих птичек снимают, нам-то где навар? – перебил Сроэл.
– Да дай договорить. Жена его – сотрудник БНД, из оперативной разведки.
– Так что ж ты, мой начальник, мне так долго в моей светлой голове проходы строил? Это же меняет весь торг, и зачем тут сомневаться?
– В Иркутске есть синагога. Прихожан там тысяча человек, не больше. Нам, точнее, тебе, дорогой, не откажут. Легенду сам придумай. Об экономии и не рассуждаем.

Вы думаете птицы летят, строго следуя тому, что о них написали в учебниках? Ну-ну... Коммуникация, известная этологам, как «безадресная» (для человека это просто птичий гам), – это не только ориентация в пространстве, защита от врага, поиск корма – это еще и сбор информации от всех своих летающих собратьев. Это как интернет у людей: шум информации летит ко всем, каждый реагирует на него, выдает что-то своё, и шум живёт и растёт. В общем писке, чеканьи, циканьи, посвистывании, покрикивании, щебетании и стрекотании нашей рыжехвостой красавице заприметился один – явно самец – с лимонно-жёлтой грудью, рассечённой коричневой поперечной полосой. Подобные ему домой всегда возвращаются позже и зимовать улетают раньше, а этот летел рано, будто бы хотел умереть где-то в Сибири под неожиданным апрельским снегопадом. Мыслил он тоже странно – больше слушал и редко издавал звуки и как бы тянулся к нашей героине, видя в ней соратницу, пострадавшую от рук человека. Дядьке было уже лет пять, и он понимал, что для животного такого размера это уже предел, но он чувствовал, что неприятности, случившиеся с ним, продлили ему жизнь и дали много жира и сил.
Попался он тогда, будучи молодым самцом текущего года рождения, на семена овса и пшеницы и оказался в клетке, но в тёплой, с едой, питьём и достаточным простором для передвижения. Люди его новую среду обитания называли «хорошим большим вольером». И тут в целом было неплохо – много мест, куда можно заглянуть, регулярное общение с периодически менявшимися жильцами, интрига и прямая борьба за власть и благополучие в клетке всех других сплотившихся рядом и даже изредка разрешённые полёты по комнатам дома. Кто жил в курятнике – меня поймет. Два года, три года – захотелось большего, но большего не давали и, скорее, наоборот – стали отнимать. Нельзя вылетать из клетки, которую разгородили и оборудовали качелями, зеркалами и еще множеством всяких безделушек. Кормить стали по расписанию, посещать разные части клетки дозволяли только тогда, когда этого хотел человек, который, конечно, против воли птицы, вытаскивал ее и осматривал, вливал какие-то горькие лекарства и делал еще кучу оздоравливающих процедур, объясняя, что он заботится о ней, чтобы она прожила дольше. Когда казалось, что уже все придумки хозяина вольера закончились, он начинал выделывать с пленниками что-то новое, не заботясь, а нужно ли это обитателям клетки. Последним всплеском активности для нашего героя стала гимнастика для крыльев, когда их тупо гоняли по клетке, заставляя в панике летать, чтобы гоняющая метла никого не зашибла. Но чем больше о нем заботились, тем менее свободным он себя чувствовал. Побег с коллегами-невольниками обсуждался давно, единицы поддержали желтогрудого, кто-то сказал: «Ничего уже не исправить, давайте проживём как говорят и в два раза дольше». Были и такие: «Нет мы категорически против, и мы заклюём тебя если ты не оставишь эти мысли-чушь о смерти на свободе».
Сбежал! Точнее, слетел! Да, было трудно, ведь опыта натуральной жизни всего-то было два месяца.
– Ты хочешь вернуться в вольер? – спросила она его.
– Я – нет, но многие бы не отказались от этого. Я не против, пусть делают что хотят, но в своей массе попавшие туда агитируют за то, чтоб их там было как можно больше.
***

***
Этот самец был овсянкой, а точнее дубровником, или желтогрудой овсянкой, имевшим красивую жёлтую грудь с коричневой перевязью поперёк. В Китае известен как рисовый, или желтогрудый воробей. Желтогрудый уже понятно почему, а вот рисовый, потому что то ли эволюция то ли высший разум создал для этого вида такой жизненный цикл, что на осенних миграциях его остановки на отдых как раз приходились на рисовые поля с созревшими зёрнами этого великолепного растения. Хэйлунцзян, Цзилинь, Ляонин, Хэбэй, район Пекина и Тяньцзиня, где птицы проводят длительную остановку для линьки и накопления жира, чтобы сделать последний рывок в места зимовки – Гуандун, Хайнань, Фуцзянь, Гуанси и, конечно, в Мьянму. А мигрируют дубровники огромными стаями, к которым примешиваются другие виды, влекомые ложным убеждением, что большинство всегда право, и лететь с ним комфортно и безопасно. И вот в Китае и поджидают в уже известные сроки эту птицу тысячи китайцев-поставщиков для ресторанов и сотня китайцев птицеловов-любителей для целей ритуального содержания певчих птиц. И если бы не пытливый ум нашего дубровника, то он был бы уже оценен, как великолепное блюдо Хэхуацюэ. Спросите Пу – он знает. Но отклонение от маршрута – и он живой, но в клетке. Его мёртвую тушку повар оценил бы рублей в 700, а вот сычуаньский монах, любитель птиц, отдал за живого в 10 раз больше.

«Хозяин» примерно раз в месяц проводил генеральную уборку, и одна из плановых пришлась примерно на пятое апреля. В этот день человек выпускал птиц полетать по комнатам, как нам власти раз в год дают съездить в Тайланд. Обычно все жильцы к вечеру уже собираются на кормушке в клетке, как говорится, голод не тётя, пирожок в рот не сунет. Наш желтогрудый герой спрятался за клеткой – если сильно не приглядываться, то казалось, что он сидит в клетке, и поэтому, несмотря на крики стукачей, старый китаец закрыл её, потом замкнул комнату и ушёл. Наш герой пошёл на поиски еды, случайно выпавшей за пределы вольер, но увы, всё было продумано, и редкое пёрышко только вылетало в комнату, которая содержалась в чистоте и порядке. Невообразимый птичий гвалт и стенания в вольерах поднялись такой силы, что даже ВО выглянул в окно, находясь в Иркутске за тысячи километров. Смыслов криков сокамерников было два:
– Тварь, ты куда собрался!? Ты должен остаться, вылупыш из тухлого яйца, не петухоёжься и вернись, самкин потрах.
– Ты сможешь! Мы завидуем, что не такие. Долой жёрдочки – открыть форточки. Свободу пернатым! Voluntas avibus! – слышалось скандирование немногочисленных пленников единомышленников.
Сочувствующий читатель и читатель, который против позиции овсянки данного вида спросят, а не сдохнет ли птичка до утра от голода? Не переживайте за это – не сдохнет. Наступило время миграционного физиологического состояния, в котором некоторые виды могут лететь без остановок трое и более суток, и поэтому поголодать желтогрудому красавцу 12 часов – не проблема. У ВО в каминной трубе зимой ночевала синица, которая приходила спать в 16-00, а просыпалась и улетала «на работу» в 10 утра и ни разу от голода в трубе не умерла.
Дубровник голодать до открытия дверей или окна вовсе не собирался. Внимательность и ещё раз внимательность, ненужная обывателям, но так важная для него, дала возможность заметить, что синицы, поползни и несколько соек всегда прятали семена как в вольерах, так и при выпуске их в комнату. Не могут эти виды иначе. И в отличие от дубровника, они забывали куда чего прятали, да и запоминать при сытой жизни не особо-то и надо. А он запомнил и к очередному возмущению злопыхателей и поужинал, и позавтракал.
Ближе к полудню послышался щелчок в замочной скважине, означающий уборку в клетках и иные процедуры заботы о пленных. Дверь открылась, и герой обрёл свободу.