Голова хранит на дне дотлевающие окурки-воспоминания. Когда их эссенция развеется, окурок дотлеет и станет пеплом, - что делать мне? У людей скоротечная память, она тускнеет и рассыпается, и затем лежит, точно остров из ненужного мусора до тех пор, пока не явится мусоровоз.
Чтобы оплачивать аренду комнаты, она имела работу бариста. Нередко Селена припоминала, что может в любой момент уйти, потому что не было договора, связывающего её. Однако честность и добросовестность этой доброй души оказались намного прочнее всякого договора, и на практике ей нередко приходилось усердно работать самой и брать дополнительные смены.
В минуты слабости, при виде своей судьбы, Селена не могла удержать собственных слёз – ах! она вспомнит покинутый альма-матер, милых однокурсников своих, но, как на зло, с её уходом закрылось также историческое отделение, на котором она училась, поэтому вернуться обратно не представлялось возможным.
А всё-таки там, в университете, был какой-то смысл. Конечно, это будет тяжело: учиться и работать одновременно, но что поделаешь. Родители перестали обеспечивать, рассчитывать можно только на себя. Теперь для перепоступления Селене оказался необходим дополнительный предмет, по которому ей предстояло сдать экзамен. Предметом этим была литература.
В минуты слабости, при виде своей судьбы, Селена не могла удержать собственных слёз – ах! она вспомнит покинутый альма-матер, милых однокурсников своих, но, как на зло, с её уходом закрылось также историческое отделение, на котором она училась, поэтому вернуться обратно не представлялось возможным.
А всё-таки там, в университете, был какой-то смысл. Конечно, это будет тяжело: учиться и работать одновременно, но что поделаешь. Родители перестали обеспечивать, рассчитывать можно только на себя. Теперь для перепоступления Селене оказался необходим дополнительный предмет, по которому ей предстояло сдать экзамен. Предметом этим была литература.
У студентов были каникулы, а у Селены – работа в кофейне. Взрослая жизнь, точно стаканчик, брошенный в лицо, обернулась самым настоящим заключением. Теперь ей приходилось вставать рано утром, чуть ли не в шесть утра, и подстраивать свою личную жизнь в соответствии с графиком на работе. В дальнейшем это объясняло, почему она редко с кем-то виделась, и почему, с наступлением полуночи, пропадала.
Я появился в её жизни, сидя напротив за алкогольным коктейлем. У неё, в свою очередь, между пальцами пенно глянцевел сидр и с нами находилось ещё несколько человек. Она показала хорошо одетому, молодому человеку глаза – и улыбнулась. Голубые цветы вырастали над её щеками, когда она так смотрела. Чтобы подойти к этим цветам, мне пришлось выкрасть у барной стойки ещё один горячий румянец, который на этот раз пришёлся на вторую щеку.
«Ты пишешь стихи?» — спросил я, перемешивая лёд в пустом стакане. — «Пишу», — отвечала Селена. — «Но не читаю, они плохие» — «Это глупости». — «А ты?». «Пишу. Правда, я не называю это стихами. Скорее звукописью. — Селена удивилась, осмелилась взглянуть на молодого человека, — и сделала снова такой взгляд, после чего потупила глаза в стол и сказала, что ей будет интересно послушать. — «Здесь главный герой – это сам звук. Вот, к примеру: «чернозём скверика Ленина-мертвеца...»
«А есть ещё?». — «Да, есть похожее. Но оно похабное». – «Прочти!». И молодой человек, которого не надо было упрашивать, прочитал…. «Это прекрасно!». – «Спасибо. Надеюсь, когда-нибудь тебе ещё почитать». – «Да я с радостью! Устроим здесь поэтический вечер?».
Администратор бара ответила, что в это воскресение на сцене будут стихи. «Какая жалость, я работаю!», – сказала Селена.
Диалог закончился, но были взгляды, которыми попеременно обменивалась она с молодым человеком.
Я появился в её жизни, сидя напротив за алкогольным коктейлем. У неё, в свою очередь, между пальцами пенно глянцевел сидр и с нами находилось ещё несколько человек. Она показала хорошо одетому, молодому человеку глаза – и улыбнулась. Голубые цветы вырастали над её щеками, когда она так смотрела. Чтобы подойти к этим цветам, мне пришлось выкрасть у барной стойки ещё один горячий румянец, который на этот раз пришёлся на вторую щеку.
«Ты пишешь стихи?» — спросил я, перемешивая лёд в пустом стакане. — «Пишу», — отвечала Селена. — «Но не читаю, они плохие» — «Это глупости». — «А ты?». «Пишу. Правда, я не называю это стихами. Скорее звукописью. — Селена удивилась, осмелилась взглянуть на молодого человека, — и сделала снова такой взгляд, после чего потупила глаза в стол и сказала, что ей будет интересно послушать. — «Здесь главный герой – это сам звук. Вот, к примеру: «чернозём скверика Ленина-мертвеца...»
«А есть ещё?». — «Да, есть похожее. Но оно похабное». – «Прочти!». И молодой человек, которого не надо было упрашивать, прочитал…. «Это прекрасно!». – «Спасибо. Надеюсь, когда-нибудь тебе ещё почитать». – «Да я с радостью! Устроим здесь поэтический вечер?».
Администратор бара ответила, что в это воскресение на сцене будут стихи. «Какая жалость, я работаю!», – сказала Селена.
Диалог закончился, но были взгляды, которыми попеременно обменивалась она с молодым человеком.
❤1
Розовые очки
я словно техасский рейджер с зайкой наперевес
Брутальность разрушена в щепки