Унылый пейзаж наполняет мою душу, как дождь под землёй уровень грунтовых вод. Этот дождь очищает поверхность от мусора, пряча его на ещё большую глубину, и как ветер, и как сумрак не даёт телу испытывать посторонних ощущений, мыслей, оставляя только лишь зрительное восприятие. Другие же органы чувств из-за холода будто немели: кожа настолько охладела в какой-то момент, что перестала производить тактильные ощущения, ослабели запахи, а звуки шоссе теперь не беспокоили слух.

Тело расслабилось, как лишённая содержимого обёртка, в которой продолжал жить еле ощутимый сладкий аромат того, что было внутри, – едва уловимый след, возможно подцепить языком, – или нет. Пустое пространство своей формой ещё намекает на присутствие духа, но при внимательном рассмотрении окажется, что там ничего давно уже нет.

Всего полчаса назад я думал повернуть обратно. Выдерживая порывы ветра, я был обеспокоен тем, что холод может меня пересилить. Однако в коротких перерывах, когда импульс терял силу, я вдруг чувствовал, что выделяю тепло, и от этого тепла было очень приятно и вдруг – хорошо.

"Мне так радостно, - думал я, - и я совсем не хочу обрывать это чувство. Пусть даже я заболею". Поэтому я решил идти, и так это длилось: дул ветер, - было тоскливо, затем ветер стихал, и приятная истома опять возвращалась.

Теперь мне предстояло сделать следующее открытие. Я шёл по Набережной, и там, удивляясь самому себе, обнаружил, что могу больше не сопротивляться стихиям.

Это было удивительно, и, тем не менее, вероятно, чтобы сберечь энергию, моё тело перестало производить неприятные, болезненные ощущения и по пути, к цели моего маршрута, двигалось, просто двигалось, вдыхая красоту противоположного берега Невы.

Голова хранит на дне дотлевающие окурки-воспоминания. Когда их эссенция развеется, окурок дотлеет и станет пеплом, - что делать мне? У людей скоротечная память, она тускнеет и рассыпается, и затем лежит, точно остров из ненужного мусора до тех пор, пока не явится мусоровоз.

читаю

Чтобы оплачивать аренду комнаты, она имела работу бариста. Нередко Селена припоминала, что может в любой момент уйти, потому что не было договора, связывающего её. Однако честность и добросовестность этой доброй души оказались намного прочнее всякого договора, и на практике ей нередко приходилось усердно работать самой и брать дополнительные смены.

В минуты слабости, при виде своей судьбы, Селена не могла удержать собственных слёз – ах! она вспомнит покинутый альма-матер, милых однокурсников своих, но, как на зло, с её уходом закрылось также историческое отделение, на котором она училась, поэтому вернуться обратно не представлялось возможным.

А всё-таки там, в университете, был какой-то смысл. Конечно, это будет тяжело: учиться и работать одновременно, но что поделаешь. Родители перестали обеспечивать, рассчитывать можно только на себя. Теперь для перепоступления Селене оказался необходим дополнительный предмет, по которому ей предстояло сдать экзамен. Предметом этим была литература.

У студентов были каникулы, а у Селены – работа в кофейне. Взрослая жизнь, точно стаканчик, брошенный в лицо, обернулась самым настоящим заключением. Теперь ей приходилось вставать рано утром, чуть ли не в шесть утра, и подстраивать свою личную жизнь в соответствии с графиком на работе. В дальнейшем это объясняло, почему она редко с кем-то виделась, и почему, с наступлением полуночи, пропадала.

Я появился в её жизни, сидя напротив за алкогольным коктейлем. У неё, в свою очередь, между пальцами пенно глянцевел сидр и с нами находилось ещё несколько человек. Она показала хорошо одетому, молодому человеку глаза – и улыбнулась. Голубые цветы вырастали над её щеками, когда она так смотрела. Чтобы подойти к этим цветам, мне пришлось выкрасть у барной стойки ещё один горячий румянец, который на этот раз пришёлся на вторую щеку.

«Ты пишешь стихи?» — спросил я, перемешивая лёд в пустом стакане. — «Пишу», — отвечала Селена. — «Но не читаю, они плохие» — «Это глупости». — «А ты?». «Пишу. Правда, я не называю это стихами. Скорее звукописью. — Селена удивилась, осмелилась взглянуть на молодого человека, — и сделала снова такой взгляд, после чего потупила глаза в стол и сказала, что ей будет интересно послушать. — «Здесь главный герой – это сам звук. Вот, к примеру: «чернозём скверика Ленина-мертвеца...»

«А есть ещё?». — «Да, есть похожее. Но оно похабное». – «Прочти!». И молодой человек, которого не надо было упрашивать, прочитал…. «Это прекрасно!». – «Спасибо. Надеюсь, когда-нибудь тебе ещё почитать». – «Да я с радостью! Устроим здесь поэтический вечер?».

Администратор бара ответила, что в это воскресение на сцене будут стихи. «Какая жалость, я работаю!», – сказала Селена.

Диалог закончился, но были взгляды, которыми попеременно обменивалась она с молодым человеком.

я словно техасский рейджер с зайкой наперевес

Брутальность разрушена в щепки

дача Бенуа