– если в мириаде звёзд ты потеряешься первым, я всегда смогу тебя найти.
– а если ты?
– тогда я начерчу тебе путь нашим общим, ярко-вечным.

в глухоте полупустой комнаты эхо наших голосов впитывается в стены, забывая вернуться обладателю.
в моих руках невидимые нити, блекло-белые: свяжу свои ладони с его, по вселенскому закону притяжения.

он – мой, а я – его.
в такой вот глуповатой принадлежности.

после его ухода ещё долго пахнет цветочным шампунем и кондиционером для белья. постель пропахла вместе с одеждой, которую кинуть в стирку не поднимается рука.

– в физическом расстоянии между нами может поместиться несколько сатурнов с его дурацкими кольцами, – голос чонгука звучит по-детски обижено, с хрипотцой после долгого перелёта и, кажется, вечного недосыпа.
я тихо смеюсь в трубку, стирая бесшумных морских предателей с порозовевших щёк.
– зато в ментальном едва ли поместиться иголка.

он хмыкает, шмыгает носом, хрустит выглаженной постелью трёхзвёздного отеля и (я точно знаю) скоро выльет остывший зелёный чай.

в чонгуке собран пучок всего самого светлого. я как-то даже пошутил, что его солнечность запросто отразится в самой чёрной материи и никогда не будет ею поглощена.
чонгук, почему-то, не посмеялся.

наверное, понял, что это была не шутка.

во мне же – серость посредственных будней и размеренность бытия.
как чашка одного и того же цвета с абсолютно одинаковым чаем из года в год.

потому что стабильность во вселенной не подвластна даже самой вселенной.

на чонгуке в аэропорту была нежно-голубая толстовка и тёмно-серые, безразмерные джинсы; в начищенном до блеска полу я видел отражение его крупных слёз, стекающих по подбородку. попросту не мог поднять на него свои глаза.

в такси душно, в лифте тесно, дома – непозволительно тихо.
в ванной стоит его зубная щётка и гель для бритья, которым он пользуется лишь по праздникам.

– у тебя не щетина, а утиный пушок, чонгук.
я тогда смеялся до хрипа, получая влажным полотенцем по спине.

в постели сыро и много места. так много, что я трижды за ночь падал с высоты, просыпаясь в холодном поту и с пересохшими губами.
так бывает, когда скучаешь немного сильнее, чем обычно: и в такие моменты моргаешь немного будто бы медленней. словно заевшая в калейдоскопе пластина – звёздное небо красится в оттенки закатной печали.

самая тёмная ночь, говорят, перед рассветом.

может, так и есть, но мы были слишком потеряны в обоюдных мурашках, пока сцеловывали общий шёпот с губ друг друга на капоте старого, бледно-красного мерса.
и в его глазах я терялся с периодичностью в три с половиной секунды, если не удавалось отвести взгляд.

чонгук всегда перехватывал его раньше, и его смолянисто-глубокие, чёрные глаза всегда обращены зрачками прямо мне в душу.

– когда ты так смотришь, я начинаю забывать собственное имя.
– я по буквам буду тебе его напоминать.

в ту ночь мы были отчаянно-нежными. будто в следующую секунду между нами разверзнется чёрная дыра, поглотив каждый атом без остатка.

– без тебя плохо.
– смертально, правда?
– угу.
– не знаю, как треплю.
– я тоже.

двадцать восемь дней, шесть часов, тридцать минут и сорок две секунды.
вечность в нашем личном мироздании отныне под этим числом.

от чонгука пахло черничным чаем и совсем немного – сигаретами. он курит, когда нервничает особенно сильно.
в его голосе было столько тоскливой печали, столько безысходного, горького сожаления, что хотелось придумать и выучить новый язык, в словаре которого не будет подобного слова.

– мне казалось, будто я медленно умираю.
– я чувствовал, как рассыпаются мои молекулы, отправляясь на поиски тебя.

чонгук тихо, почти беззвучно плакал мне в ворот застиранной серой футболки.

в искусстве разлуки не существует понятия о времени – для неё всё только под одним критерием: вечность.
она тянется, как дешёвый пластилин за пальцами, оставаясь под ногтями напоминанием о том, что в физическом отношении между вами может быть целый десяток сатурнов с его дурацкими кольцами.

но в ментальном – там едва ли поместиться иголка.

был период в моей жизни (достаточно длительный, стоит сказать), когда я штопал аушки – тогда это был мой комфортный стиль и способ, чтобы быстро выразить мысль или чувство. своеобразная сублимация с минимальной затратой ресурсов.

я чистил заметки и наткнулся на несколько неплохих – с точки зрения меня-сейчас. захотел поделиться одной из.
подумал, что, возможно, кому-нибудь это будет интересно.

остальное множество пусть останется там, где я публиковал их изначально. не то чтобы я стыдился – всё-таки, это мои первенцы, и я по-своему их люблю, – но намеренно делиться не стал бы.

«я хочу проживать свои настроения, хочу полностью отдаваться каждой секунде.

чувства – это и есть жизнь.
а большинство современных людей не живёт.»