«Немало дождей и снега перевидал возок на своём веку. Когда-то он был окрашен, но теперь уже нельзя было установить в какой именно цвет, ибо перемены погоды действуют на дорожные возки точно так же, как смены царствований на придворных».
Виктор Гюго, «Человек, который смеётся»
Виктор Гюго, «Человек, который смеётся»
Умный много знает, разумный — много понимает. Если прям совсем уж просто (как мы любим).
Вот не всегда поймёшь "а надо ли?", но раз полезет дважды мысль...))
Умный, но не разумный (или просто умник) видит внешнюю сторону происходящего, но не понимает всей картины(30:7) .
Человек может быть очень умным, "ходячей энциклопедией", высококлассным специалистом в сложных дисциплинах, но не понимать простейших вещей и быть до ужаса глупым.
Самым явным показателем разумности является следование за посланниками (мир им), а это уже подразумевает наличие множества положительных качеств (в зависимости от степени этого следования).
Если этого в человеке нет, то разумным в истинном смысле этого слова он не является.
Вот посмотришь на каких-то монахов (любого толка), проведших долгие года в изучении и распространении религии ширка, ясно видишь разницу между умным и разумным. Разум в данном случае это то, что называется "пониманием".
Вот не всегда поймёшь "а надо ли?", но раз полезет дважды мысль...))
Умный, но не разумный (или просто умник) видит внешнюю сторону происходящего, но не понимает всей картины
Человек может быть очень умным, "ходячей энциклопедией", высококлассным специалистом в сложных дисциплинах, но не понимать простейших вещей и быть до ужаса глупым.
Самым явным показателем разумности является следование за посланниками (мир им), а это уже подразумевает наличие множества положительных качеств (в зависимости от степени этого следования).
Если этого в человеке нет, то разумным в истинном смысле этого слова он не является.
Вот посмотришь на каких-то монахов (любого толка), проведших долгие года в изучении и распространении религии ширка, ясно видишь разницу между умным и разумным. Разум в данном случае это то, что называется "пониманием".
Восточный ветер с пламенем играет,
Он тормошит его и разжигает.
Бьёт пламя по рукам его в ответ —
Такой другой игры на свете нет.
Ведёт беседу ветер с ним умело,
Чтобы веселье пламенем владело.
Вступи сейчас меняла на порог,
Он золотом огонь назвать бы мог.
Целует ветер пламя, и смущенно
Оно краснеет, смотрит удивлённо.
На очаге котел вскипеть готов,
В воде сверкают звёзды пузырьков.
И ветер отделяет тонкий пепел
От угля, что ещё горяч и светел,
Как небо, где закат горит огнём,
Но пепел мглы уже лежит на нём.
Ибн Хафаджа
Он тормошит его и разжигает.
Бьёт пламя по рукам его в ответ —
Такой другой игры на свете нет.
Ведёт беседу ветер с ним умело,
Чтобы веселье пламенем владело.
Вступи сейчас меняла на порог,
Он золотом огонь назвать бы мог.
Целует ветер пламя, и смущенно
Оно краснеет, смотрит удивлённо.
На очаге котел вскипеть готов,
В воде сверкают звёзды пузырьков.
И ветер отделяет тонкий пепел
От угля, что ещё горяч и светел,
Как небо, где закат горит огнём,
Но пепел мглы уже лежит на нём.
Ибн Хафаджа
В горящем пламени мерещатся долины,
Шатры высокие, отрадные картины.
Усталых странников они к себе манят
И отдых им сулят, и радуют их взгляд.
Вздымая ввысь своё трепещущее пламя
Огонь соперничает дерзко с небесами.
Дым куполом висит, он словно небосвод,
Но ни одна звезда там факел не зажжёт.
Пусть ветер северный не знает передышки —
Любой его порыв лишь встретит угля вспышки.
Горящий уголь позолотою покрыт,
Горит так ровно он, как будто не горит.
Под пеплом кажется он девой белокурой,
А ночь тем временем уходит прочь понуро.
Она сворачивает плащ холодный свой,
Чей край на западе свисает над землей.
И звёздочки Плеяд, приход зари пророча,
Стирают в небесах следы минувшей ночи.
Ибн Хафаджа
Шатры высокие, отрадные картины.
Усталых странников они к себе манят
И отдых им сулят, и радуют их взгляд.
Вздымая ввысь своё трепещущее пламя
Огонь соперничает дерзко с небесами.
Дым куполом висит, он словно небосвод,
Но ни одна звезда там факел не зажжёт.
Пусть ветер северный не знает передышки —
Любой его порыв лишь встретит угля вспышки.
Горящий уголь позолотою покрыт,
Горит так ровно он, как будто не горит.
Под пеплом кажется он девой белокурой,
А ночь тем временем уходит прочь понуро.
Она сворачивает плащ холодный свой,
Чей край на западе свисает над землей.
И звёздочки Плеяд, приход зари пророча,
Стирают в небесах следы минувшей ночи.
Ибн Хафаджа
Лишь однажды, в ночи, мне доверились горы впервые.
Величавые, гордые кряжи, вершины отвесные
Высотою готовы помериться с твердью небесною.
Быстролётному ветру они воздвигают преграды.
Ярких звёзд мириады боками теснят их громады,
И сидят на хребте у пустыни, с осанкой надменной,
Молчаливые, точно в раздумье о судьбах вселенной.
Проходящие тучи венчают их чёрной чалмой,
Отороченной снизу багряных зарниц бахромой.
Я пытался внимать, но темны их беседы немые,
Лишь однажды, в ночи, мне доверились горы впервые.
— Сколько раз, — говорили они, — душегуб и грабитель
Находили пристанище здесь, а пустынник — обитель.
Сколько видели мы караванов порою ночной,
Сколько странников мы укрывали в полуденный зной.
Сколько вихрей секло наши склоны в свирепом напоре.
Сколько раз их луна погружала в зелёное море.
Всё былое для нас — только миг бытия невозвратный,
Что умчал опрометчиво времени ветер превратный.
Ибн Хафаджа (перевод В. Потаповой)
Похвала, как и всякий товар, покупается —
Для души эта плата не так уж мала.
Повсеместно у нас процветает невежество.
Доблесть? Где она — доблесть? Была да сплыла.
Сытый всюду найдёт себе пищу обильную,
Голодает бедняк и раздет догола.
Тот, кого неотступно преследуют вороны,
Обречён, хоть здоров и отважней орла.
Алькама (поэт эпохи невежества)
Для души эта плата не так уж мала.
Повсеместно у нас процветает невежество.
Доблесть? Где она — доблесть? Была да сплыла.
Сытый всюду найдёт себе пищу обильную,
Голодает бедняк и раздет догола.
Тот, кого неотступно преследуют вороны,
Обречён, хоть здоров и отважней орла.
Алькама (поэт эпохи невежества)
فالحمد لله إذ لم يأتني أجلي
حتى لبست من الإسلام سربالا
Хвала же Аллаху, что не пришёл мой час,
Пока одеяньем Ислама меня Он не спас.
Читаю сборник стихов арабов-классиков в переводе, не обращая внимания на имена (так как они и не знакомы мне). С какой-то странной грустью думаю об эпохе невежества, о том как воспеваются щедрость, честь, храбрость и мужество в целом.
Прохожусь по интересным строкам, которые ещё больше меня наталкивают на эти мысли. Вижу написал их автор со слышанным где-то ранее именем Лабиид (لبيد بن ربيعة).
Он принял Ислам и прожил долгую жизнь (более ста лет) и, как передаётся, произнёс лишь один этот байт в Исламе.
فالحمد حقا لله
«... поэтому мы можем увидеть, что жизнь посланника Аллаха ﷺ, в отличие от кого бы то ни было из людей, расписана вплоть до самых тонких фрагментов и деталей. Все события его жизни, будь то великие походы и сражения или элементы семейного бытия, его взаимоотношения с различными группами людей, и даже его голос, походка, причёска, посадка и манера употребления пищи — всё это занесено в специализированные книги ислама и зафиксировано в них.
Цепочки событий этих сообщений прошли тщательную проверку и отсев, хронология событий сиры последовательно выстроена, каждое дыхание, слово и движение пророка ﷺ заботливо сохранено так, что не остаётся оправдания в оставлении следования посланнику Аллаха ﷺ.
Всё это, безусловно, является одним из самых великих знамений Аллаха и ярких примеров Его мощи, силы и могущества».
Из предисловия переводчика книги «Главы о жизнеописании Посланника ﷺ» (Руслан Абу Ибрахим)
Цепочки событий этих сообщений прошли тщательную проверку и отсев, хронология событий сиры последовательно выстроена, каждое дыхание, слово и движение пророка ﷺ заботливо сохранено так, что не остаётся оправдания в оставлении следования посланнику Аллаха ﷺ.
Всё это, безусловно, является одним из самых великих знамений Аллаха и ярких примеров Его мощи, силы и могущества».
Из предисловия переводчика книги «Главы о жизнеописании Посланника ﷺ» (Руслан Абу Ибрахим)
Нелогично любить жизнь, долгое пребывание в которой — старость, болезни и слабость.
Случись твоей судьбе моею стать судьбою —
Ты видел бы сейчас пустыню пред собою.
Ты ехал бы по ней куда глаза глядят,
Не ведая тропы, что приведёт назад.
И был бы шейхом ты в Омане, где верблюды
Особенно умны, стройны, широкогруды.
Нигде покуда нет столь благородных стад,
Как у моей родни, у племени Маадд!
Он подо мной сейчас, бегун такого вида.
Его бы не смогли догнать гонцы барида.
Погонщику с таким управиться невмочь:
Попробуй-ка ударь — уйдет от палки прочь!..
И ноги у него, у этого верблюда, —
Как лунные лучи в ночи, в минуту чуда.
Богатое седло и крепкая узда
Не снизят быстроты — полёт, а не езда!
Подобный на бегу не станет головою
Беспомощно трясти — быть падалью живою.
А всадник — что ему все беды и дела!..
Лети себе вперед — и разорвётся мгла!
Аль-Фараздак | الفرزدق
(А он точно не о драг-рейсерах писал? 😂)
Ты видел бы сейчас пустыню пред собою.
Ты ехал бы по ней куда глаза глядят,
Не ведая тропы, что приведёт назад.
И был бы шейхом ты в Омане, где верблюды
Особенно умны, стройны, широкогруды.
Нигде покуда нет столь благородных стад,
Как у моей родни, у племени Маадд!
Он подо мной сейчас, бегун такого вида.
Его бы не смогли догнать гонцы барида.
Погонщику с таким управиться невмочь:
Попробуй-ка ударь — уйдет от палки прочь!..
И ноги у него, у этого верблюда, —
Как лунные лучи в ночи, в минуту чуда.
Богатое седло и крепкая узда
Не снизят быстроты — полёт, а не езда!
Подобный на бегу не станет головою
Беспомощно трясти — быть падалью живою.
А всадник — что ему все беды и дела!..
Лети себе вперед — и разорвётся мгла!
Аль-Фараздак | الفرزدق
Сколько стен крепостных уничтожил безжалостный рок...
Сколько воинов он на бесславную гибель обрёк!
Где строители замков, где витязи, где полководцы?
Улыбаясь, молчат черепа у обочин дорог.
Где защитники стойкие, доблести гордой сыны,
Чьё оружие сеяло смерть на равнинах войны?
Где вожди, созидатели, где повелители мира,
"Властелины вселенной"? Закопаны, погребены.
Где любимцы собраний — о них не смолкала молва.
Словно заповедь божью народ принимал их слова.
Где кумиры толпы? Стали просто комочками праха,
Сквозь которые ранней весной прорастает трава.
Абу аль-Атахия
Сколько воинов он на бесславную гибель обрёк!
Где строители замков, где витязи, где полководцы?
Улыбаясь, молчат черепа у обочин дорог.
Где защитники стойкие, доблести гордой сыны,
Чьё оружие сеяло смерть на равнинах войны?
Где вожди, созидатели, где повелители мира,
"Властелины вселенной"? Закопаны, погребены.
Где любимцы собраний — о них не смолкала молва.
Словно заповедь божью народ принимал их слова.
Где кумиры толпы? Стали просто комочками праха,
Сквозь которые ранней весной прорастает трава.
Абу аль-Атахия
Это раньше было, когда все одинаковые были, когда ели одну и ту же еду, на зиму покупали одинаковые куртки у одной и той же бабки тут на базаре в центре.
Мой друг старой закалки об изменившихся грозненцах
Мой друг старой закалки об изменившихся грозненцах
ازْهَدْ فِى الدُّنْيَا يُحِبَّكَ اللَّهُ، وَازْهَدْ فِيمَا فِى أَيْدِى النَّاسِ يُحِبُّوكَ
Сообщается, что Сахль ибн Саад ас-Саиди, да будет доволен им Аллах, сказал:
Однажды к Пророку, да благословит его Аллах и приветствует, пришёл какой-то человек и попросил его: "О Посланник Аллаха, укажи мне на такое дело, за совершение которого меня полюбит Аллах и будут любить люди".
Пророк, да благословит его Аллах и приветствует, сказал ему:
Отрекись от мира этого, и тебя полюбит Аллах, отрекись от принадлежащего людям, и тебя будут любить люди.
Одна из важнейших вещей — понимание ничтожности этой жизни и отсутствие больших надежд, связанных с ней, стремления к главенству в ней.
Audio
ولقد جئتمونا فرادى كما خلقناكم أول مرة
وتركتم ما خولناكم وراء ظهوركم
وما نرى معكم شفعاءكم
Вы пришли к Нам в одиночестве, какими Мы сотворили вас в первый раз
Вы оставили позади себя то, чем Мы наделили вас.
И мы не видим с вами ваших заступников.
6:94
Иной говорит: «Друзей заводи побольше,
Ведь большее мы всегда почитаем лучшим».
Но слушай, ведь тот, кто много друзей имеет,
Рискует подчас со змеем сойтись ползучим.
Толпы избегай! Открой для немногих душу —
Меж многих легко застрять, как и в песке сыпучем.
Ведь жажду твою моря утолить не могут —
Но может ручей, что робко журчит по кручам.
Ибн ар-Руми | ابن الرومي
Ведь большее мы всегда почитаем лучшим».
Но слушай, ведь тот, кто много друзей имеет,
Рискует подчас со змеем сойтись ползучим.
Толпы избегай! Открой для немногих душу —
Меж многих легко застрять, как и в песке сыпучем.
Ведь жажду твою моря утолить не могут —
Но может ручей, что робко журчит по кручам.
Ибн ар-Руми | ابن الرومي
Audio
قل لئن اجتمعت الإنس والجن
على أن يأتوا بمثل هذا القرآن
لا يأتون بمثله ولو كان بعضهم لبعض ظهيرا
Скажи: «Если бы люди и джинны объединились для того, чтобы сочинить нечто подобное этому Корану, они не сделали бы этого, если бы даже помогали друг другу».
17:88
О век, о ничтожные люди его — презренные, мелкие души,
Хотя иногда и сопутствуют им огромные, важные туши.
Но знайте: я — не из их числа, хотя среди них и живу я, —
Не так ли земля среди грубых камней россыпь таит золотую.
...
Подобное ищет подобья себе, — и, этот закон признавая,
Скажу я: таков этот мир, что ему подобней всего негодяи.
Когда бы возвысился тот, кто душой достиг высоты геройской,
Тогда опустилась бы мутная пыль, возвысилось храброе войско.
И если когда-нибудь пастырем стать достойному удалось бы,
Наверно, достойнее паствы самой пастыря не нашлось бы.
А прелесть красавиц — кто знает её, тот скажет вместе со мною:
Свет, а внутри его темнота — вот что она такое!
Но если молодость нас пьянит, словно хмельная чаша,
А старость печали одни сулит, то жизнь — вот погибель наша!
Одним прощается скупость их, в других порицают скупость,
Одним прощается глупость их, в других обличают глупость.
...
Что хочешь, увидишь на этой земле, — но после исканий бесплодных
Поймёшь ты, чего не хватает ей: отважных и благородных.
аль-Мутанабби | المتنبي
Хотя иногда и сопутствуют им огромные, важные туши.
Но знайте: я — не из их числа, хотя среди них и живу я, —
Не так ли земля среди грубых камней россыпь таит золотую.
...
Подобное ищет подобья себе, — и, этот закон признавая,
Скажу я: таков этот мир, что ему подобней всего негодяи.
Когда бы возвысился тот, кто душой достиг высоты геройской,
Тогда опустилась бы мутная пыль, возвысилось храброе войско.
И если когда-нибудь пастырем стать достойному удалось бы,
Наверно, достойнее паствы самой пастыря не нашлось бы.
А прелесть красавиц — кто знает её, тот скажет вместе со мною:
Свет, а внутри его темнота — вот что она такое!
Но если молодость нас пьянит, словно хмельная чаша,
А старость печали одни сулит, то жизнь — вот погибель наша!
Одним прощается скупость их, в других порицают скупость,
Одним прощается глупость их, в других обличают глупость.
...
Что хочешь, увидишь на этой земле, — но после исканий бесплодных
Поймёшь ты, чего не хватает ей: отважных и благородных.
аль-Мутанабби | المتنبي
Пускай завистливой молвы ничем не остановишь,
Я — человек, и честь моя — дороже всех сокровищ.
Богатство для скупых — беда. Не зрит их разум слабый!
Таких скорбей и нищета в их дом не принесла бы!
Ведь не богатство служит им, они богатству служат,
И время рану исцелит, а подлость — обнаружит.
аль-Мутанабби | المتنبي
Я — человек, и честь моя — дороже всех сокровищ.
Богатство для скупых — беда. Не зрит их разум слабый!
Таких скорбей и нищета в их дом не принесла бы!
Ведь не богатство служит им, они богатству служат,
И время рану исцелит, а подлость — обнаружит.
аль-Мутанабби | المتنبي
Гордиться по праву может лишь тот, кого не сгибает гнёт,
Или же тот, кто, не ведая сна, с гнётом борьбу ведет.
То не решимость, если в душе нет силы на смелый шаг,
То не раздумье, если ему путь преграждает мрак.
Жить в униженье, покорно глядеть в лицо источнику зла —
Вот пища, что изнуряет дух и иссушает тела.
Низок смирившийся с этой судьбой, подл, кто завидует ей,
В жизни бывает такая жизнь, что смерти любой страшней.
Благоразумием прикрывать бессилье и страх души —
Такие уловки только для тех, в ком чести нет, хороши.
Низких людей и унизить легко, сердцам их неведом стыд,—
Мертвому телу уже ничто боли не причинит.
аль-Мутанабби | المتنبي
Или же тот, кто, не ведая сна, с гнётом борьбу ведет.
То не решимость, если в душе нет силы на смелый шаг,
То не раздумье, если ему путь преграждает мрак.
Жить в униженье, покорно глядеть в лицо источнику зла —
Вот пища, что изнуряет дух и иссушает тела.
Низок смирившийся с этой судьбой, подл, кто завидует ей,
В жизни бывает такая жизнь, что смерти любой страшней.
Благоразумием прикрывать бессилье и страх души —
Такие уловки только для тех, в ком чести нет, хороши.
Низких людей и унизить легко, сердцам их неведом стыд,—
Мертвому телу уже ничто боли не причинит.
аль-Мутанабби | المتنبي
Когда же запас мой дорожный скудней, чем мозг у страуса, станет,
То и тогда под кровлю скупца никто меня не заманит.
Но если привязанность между людьми стала привычной ложью,
Тогда на улыбку и я готов улыбкой ответить тоже.
Стал сомневаться я даже в тех, с кем дружен был эти годы:
Ведь даже лучшие — тоже часть подлой людской породы.
Разумные ценят отвагу и честь, искренность и безгрешность,
Невежды ценят не суть людей, а лишь показную внешность.
Я даже родного брата готов тварью считать негодной,
Если души не увижу в нем отважной и благородной.
Величием предков горжусь и я, своим благородством известных,
Хоть ныне и попрана слава отцов делами сынов бесчестных.
Но не соглашусь, чтобы доблесть моя, — как это бывает нередко,—
Была приписана лишь тому, что внук я достойного предка.
аль-Мутанабби | المتنبي
То и тогда под кровлю скупца никто меня не заманит.
Но если привязанность между людьми стала привычной ложью,
Тогда на улыбку и я готов улыбкой ответить тоже.
Стал сомневаться я даже в тех, с кем дружен был эти годы:
Ведь даже лучшие — тоже часть подлой людской породы.
Разумные ценят отвагу и честь, искренность и безгрешность,
Невежды ценят не суть людей, а лишь показную внешность.
Я даже родного брата готов тварью считать негодной,
Если души не увижу в нем отважной и благородной.
Величием предков горжусь и я, своим благородством известных,
Хоть ныне и попрана слава отцов делами сынов бесчестных.
Но не соглашусь, чтобы доблесть моя, — как это бывает нередко,—
Была приписана лишь тому, что внук я достойного предка.
аль-Мутанабби | المتنبي
Уроки Абу Ислама
Абу Ислам аш-Шаркаси – Параллели м/у сборником Бухари и книгой «Мастер и Маргарита»
Пока память ещё свежа, хочу написать свою совсем уж прям небольшую и какую-то незавершенную рецензию на "мастера и Маргариту" Булгакова.
Я давно хотел прочесть роман, но последним толчком в его сторону стала цитируемая запись, а потом и полученный вскоре подарок — печатный экземпляр.
На протяжении всей истории меня смущала свобода и фактическая неуязвимость Воланда и его дружков. У них словно нет никаких ограничений, ничто не может причинить им вреда.
Я ни раз слышал, что Булгаков доказательством существования сатаны словно доказывает существование Бога (об этом и Воланд говорит), но какое божество хочет показать автор, вот вопрос по-интереснее. О поклонении дьяволу говорится ярче и больше, чем о поклонении Богу.
Как так получается, что к Воланду приходят посланцы от Иешуа (который олицетворяет добро) и слабенько просят его о неком одолжении... Откуда у него знание о будущем в таких деталях, почему он слышит мысли этих бедняг (кстати, все жертвы — мужчины, случайный феминизм небольшой старого стиля получился что ли...)
Какой-то непонятный и сильный дьявол. Словно он пакостит не понарошку, словно он лишь наказывает кого поделом.
Почему ему в принципе приписывается воля кого-то куда-то направлять?!... И какой ещё покой там, где нет света? Как заслужил покой тот, кто стал приспешником дьявола? В таком случае, кто заслужил то, что противоположно свету и ниже покоя?
Это всё вопросы, на которые автор не может ответить, как и любой другой пусть и умный, но лишённый понимания идолопоклонник.
Я вполне соглашусь, что это немного поверхностный взгляд на роман, но мне немного простительно и много мне и не надо.
Я давно хотел прочесть роман, но последним толчком в его сторону стала цитируемая запись, а потом и полученный вскоре подарок — печатный экземпляр.
На протяжении всей истории меня смущала свобода и фактическая неуязвимость Воланда и его дружков. У них словно нет никаких ограничений, ничто не может причинить им вреда.
Я ни раз слышал, что Булгаков доказательством существования сатаны словно доказывает существование Бога (об этом и Воланд говорит), но какое божество хочет показать автор, вот вопрос по-интереснее. О поклонении дьяволу говорится ярче и больше, чем о поклонении Богу.
Как так получается, что к Воланду приходят посланцы от Иешуа (который олицетворяет добро) и слабенько просят его о неком одолжении... Откуда у него знание о будущем в таких деталях, почему он слышит мысли этих бедняг (кстати, все жертвы — мужчины, случайный феминизм небольшой старого стиля получился что ли...)
Какой-то непонятный и сильный дьявол. Словно он пакостит не понарошку, словно он лишь наказывает кого поделом.
Почему ему в принципе приписывается воля кого-то куда-то направлять?!... И какой ещё покой там, где нет света? Как заслужил покой тот, кто стал приспешником дьявола? В таком случае, кто заслужил то, что противоположно свету и ниже покоя?
Это всё вопросы, на которые автор не может ответить, как и любой другой пусть и умный, но лишённый понимания идолопоклонник.
Я вполне соглашусь, что это немного поверхностный взгляд на роман, но мне немного простительно и много мне и не надо.