Прочитал первый русский автофикшн – "Житие протопопа Аввакума, им самим написанное", созданный лидером старообрядцев Аввакумом Петровым по настоянию духовного отца, соловецкого инока Епифания во время 14-летнего заключения в Пустозерске. Аввакум был зело писуч, красноречив и авторитетен, и Епифаний резонно направил часть его неуемной энергии на сочинение автобиографии, дабы история первых десятилетий борьбы раскольников против церковных реформ была запечатлена наиболее достоверным (с точки зрения старообрядцев) образом. А Аввакум вместо автобиографии написал автоагиографию.

Это грандиозный памятник русской литературы, оценивать его по шкале "понравилось/не понравилось" считаю бессмысленным. В "Житии протопопа Аввакума" уникально буквально все – и невозможный жанр автоагиографии, и бесшовные переходы в языке с церковнославянского на разговорный русский XVII века, и тема мытарств праведника, пошедшего против порочной официальной системы, и смешивание документальных событий с явной выдумкой в трудноразличимое единство, и сама фигура автора, любимого и в народе, и в царских палатах и ни на шаг не отступившего от своей веры не только при Никоне, но и после извержения Никона из священства. По тем временам это была книга-атомная бомба, разрывающая читателя на каждом уровне чтения, от контрастного стиля, где грамматика церковных книг сочетается с бранной лексикой, через огненный пафос религиозной непримиримости и до сюжетных событий, где мучения рассказчика, его семьи и единомышленников перемежаются с божественными чудесами.

Это действительно первый русский автофикшн, поскольку Аввакум Петров не просто рассказывает о себе и своей борьбе против никониан, а форматирует текст под нормы жития. Отсюда обилие историй о чудесах, что были сотворены по воле Божьей и по молитве рассказчика – они закрепляют статус Аввакума как правильно исповедующего Закон Божий священника, добавляя к земным заслугам свидетельства заслуг перед Господом. Отсюда же переизбыток историй о бесах, подобных в "Житии" вирусам, настолько они вездесущи и контагиозны для человека, хоть на йоту отошедшего от Бога по тому или иному греху. Жанровая рамка преобразует религиозное противостояние рассказчика с церковниками-реформаторами в безостановочную духовную битву с сатанинскими легионами – Аввакум постоянно подчеркивает, что люди являются не столько участниками метафизических процессов, сколько полем боя, и потому задача православия состоит в помощи каждой живой душе на ее пути к спасению. Доказывая это, протопоп не раз чудотворно излечивает близких своих мучителей и изгоняет бесов из них.

"Житие протопопа Аввакума" почти 200 лет не было известно никому, кроме старообрядцев, но оно поразительным образом задало фундаментальное направление русской литературной мысли: борьба против неправедного состояния мира и непоколебимое отстаивание личных идеалов перед лицом обесчеловеченной системы. Не удивительно, что первая же публикация книги в 1861 году произвела фурор, хотя едва ли среди восторженно принявших "Житие" писателей того времени был хоть один раскольник – все они, как бы ни различались их представления о правильном и неправильном мироустройстве, нашли в протопопе Аввакуме могучего предшественника, показавшего силу литературного слова задолго до того, как в России стали воспринимать художку всерьез.

Мрачный финал жизни Аввакума Петрова (после очередного слишком горячего письма царю его сожгли вместе с Епифанием и другими пустозерскими страдальцами) в книгу попасть не мог. Она заканчивается на подъеме: не сломленный Аввакум, перечислив многие случаи своего экзорцизма, предлагает духовному отцу написать такое же сочинение о себе. Это упование, что трудами праведников и по воле Божьей бесов рано или поздно получится изгнать из всей России. Сдаваться, предавая Господа и собственную бессмертную душу, нельзя, как бы тяжело ни приходилось. Как цитирует Аввакум свою жену, "Ино еще побредем".

Прочитал первый русский тру-крайм " Обстоятельное и верное описание добрых и злых дел российского мошенника, вора, разбойника и бывшего московского сыщика Ваньки Каина, всей его жизни и странных похождений" Матвея Комарова. Оказалось, что лидером книжных продаж в России на протяжении 140 лет был, как это принято сейчас называть, докуфикшн: Комаров, взяв за основу два коротких рукописных текста о реальном разбойнике Иване "Ванька-Каин" Осипове, присовокупил к ним судебные документы, более объемно переписал первые и беллетризовал вторые. В итоге вышел вполне профессиональный буквопродукт о ловком воре и "оборотне в погонах" для широких читательских масс.

Книга оставила меня безразличным, но узнать, чем зачитывался народ в XIX веке, было интересно. В "Ваньке Каине" Комаров с нуля изобретает рецепт бестселлера, который уже в эпоху массовой культуры будет использоваться всеми коммерческими авторами и изучаться на писательских курсах. Этот рецепт состоит из трех ингредиентов: простота, эмоции, баланс. Книга написана самым простым, но связным стилем, Комаров не заботится о литературных украшениях, избегает диалогов и фокусируется на безостановочном действии, по сути лишь пересказывая документальные данные живым русским языком: поехали в такой-то город, по пути увидели купца, ограбили его с помощью такой-то хитрой схемы, скрылись с места преступления, попались сыщикам, так-то врали о невиновности, так-то сбежали, повторить. Вторая половина "Ваньки Каина" и вовсе состоит из перечня коррупционных деяний Осипова, не образующих никакой сюжетной линии.

В эмоциональной части "Ванька Каин" более всего упирает на достоверность событий. Комаров постоянно подчеркивает, что работал с документальным материалом, в том числе делает примечания о разночтениях и ошибках в источниках; тщательно прописывает всю столичную и российскую географию злодейских приключений главного героя и его сообщников, так что даже в наши дни можно пройтись в Москве по "каиновским" местам. Кроме того, автор в самых горячих местах добавляет патетические вставки о вероломности судьбы, позволяющей злу благоденствовать, а добродетели быть униженной, помогая читателю испытать правильные эмоции. Однако никакой "серой морали": позволяя целевой аудитории насладиться сценами страданий обворованных богачей, Комаров не раз указывает, что Ванька Каин – вор и должен сидеть в тюрьме. Реальный финал истории Ивана Осипова, когда его наконец осудили, клеймили, вырвали ноздри и сослали на каторгу, вставлен в текст без изменений.

Баланс – наверное, самая сильная часть работы Матвея Комарова в "Ваньке Каине". Причем речь не о сюжетных "качелях", когда герой то падает в бездну бед, то взлетает на вершину успеха – эта схема была еще в античных романах – а о выравнивании впечатлений о герое. Настоящий Ванька-Каин был обычным беспредельщиком, отличным от других разве что поразительной везучестью, позволившей ему не только уходить от правосудия, но и работать сыщиком в Москве, однако Комаров сглаживает брутальные стороны бандитской биографии и выносит на передний план или дорисовывает добрые дела. У автора есть понимание, что о монотонной злодейскости читать будет не так интересно, как о колебаниях персонажа между добром и злом. Это и создает интригу: как в новой криминальной истории поступит Ванька Каин? – и формирует у читателя ощущение, что от беззаконных людей тоже может быть польза обществу.

Криминалитет ("добрых людей") на Руси отчего-то уважали всегда, поэтому успех книге был обеспечен уже на старте, а статус лонгселлера она завоевала благодаря трем описанным выше достоинствам. И пока русские классики писали о преступности психологически сложные романы, народ продолжал читать по складам простую, цепляющую и четко отбалансированную по шкале "добро/зло" повесть Матвея Комарова.

Отмечу великолепное издание "Ваньки Каина" вместе с "Милордом Георгом" в серии "Литературные памятники" и самую тщательную литературоведческую работу с этим легендарным материалом В. Д. Рака.

Прочитал интеллигентский роман "Воскресение" Льва Толстого – задающую стандарты поджанра "кровавая гэбня" историю о бесчеловечности правосудия в России 1880-х годов, от формализма судов до ужасающих условий содержания заключенных. На примере нескольких уголовных дел Толстой изображает тотальную несправедливость и российской правовой системы, и в целом устройства общества в империи, попутно критикуя Русскую Православную Церковь за искажение христианства.

Могучая книга, мне сначала нравилась, но по мере того, как автора все сильнее заносило влево, нравиться перестала. "Воскресение" – это образцовая монотонно беспросветная чернуха о том, как в России все плохо. Если в лучшем русском романе XIX века "Анна Каренина" Толстой панорамно показывал, как в России все по-разному устроено, то здесь на страницах сплошь мрак, грех, срам и грязь. В дворянстве не осталось благородных лиц, одни свиные рыла, высокомерно похрюкивающие при пожирании народной кровушки. В священстве больше нет истинно верующих, только безразличные машины отправления ритуалов. В чиновничестве буквально ад с чертями, поскольку система устроена так, чтобы чины сверху донизу занимались исключительно мучением беззащитного и безвинного народа. Россия – это преисподняя, где все права принадлежат сатанинским легионам в мундирах, а честным людям положено заживо гнить в тюрьмах и на каторгах.

"Воскресение" поразительным образом предвосхищает то, что будет происходить в пореволюционной России 20 лет спустя, будто бы Ленин и Сталин сотоварищи приняли роман за политическую программу. Толстой говорит, что все зло от классовой системы, от чрезмерного разрыва в правах дворян и рабоче-крестьянской массы, от накопления капиталов в одних руках – коммунисты уничтожают дворян, отбирают имущество у богачей, делают всех граждан равномерно бесправными. Толстой говорит, что русское православие стало ложным учением – коммунисты уничтожают православие. Толстой говорит, что место приличного человека в тюрьме, а криминалитет ни в чем не виноват, его среда заела – коммунисты создают трудовые лагеря, сажают туда всех подряд и ставят уголовных над "политическими". Толстой говорит, что земля не должна принадлежать никому – коммунисты проводят национализацию и коллективизацию. Толстой даже закладывает основание для партийных чисток, подчеркивая, что есть хорошие, правильные борцы за свободу народа, а есть попутчики. Вся книга – это призыв очнуться и починить сломавшуюся Россию, воскреснуть самим и воскресить общество, но с опорой не на какие-либо фальшивые традиции, а исключительно на личное, внутреннее чувство правды и добра. Русские революционеры всех мастей так и поступили.

Сюжет и персонажи в "Воскресении" выполняют техническую функцию. Главный герой, повзрослевший Дмитрий Нехлюдов из "Юности", внезапно прозревает собственное и общее свинское состояние, встретив на рядовом судебном заседании свою первую любовь Катю Маслову – разумеется, обесчещенную им и опустившуюся из честной дворовой девушки до городской проститутки. Нехлюдов нужен автору только для того, чтобы испытывать муки совести и ходить по инстанциям, ужасаясь, как там все неправильно и негуманно. Это персонаж-гид: посмотрите направо, тут нелепая судейская ошибка отправила невинную женщину на каторгу, но ее никому не охота исправлять, потому что какая разница, валор дохаэрис; посмотрите налево, тут сидельцев повели по этапу в жару и двое скончались от солнечного удара, а всем пофиг. У Масловой роль еще меньше: мотивировать Нехлюдова сводить читателя во все самые гадкие места уголовно-процессуальной системы. Формально оба персонажа "воскресают": Нехлюдов в финале из случайного места Евангелия создает себе жизненный идеал, а Маслова соединяет жизнь с правильным борцом за свободу народа Владимиром Симонсоном, но со сцены они сходят лишь потому, что пересыльная тюрьма в Сибири – это конец экскурсии, начавшейся с суда, дальше рассказывать об отвратительности российского правосудия уже нечего.

"Воскресение" написано безупречно, ни одного лишнего слова, ни одной проходной сцены в нем нет. Лев Толстой, выйдя на литературный бой с русской реальностью, сражается как старый мастер кунг-фу: минимум движений, но каждое попадает в цель с максимальным поражающим эффектом. Уже по первому предложению, где автор с отвращением описывает городскую среду, становится понятно, что разговор будет горячим и без обиняков, а прямо, без стеснения изложенная история Кати Масловой от изнасилования Нехлюдовым до борделя задает настроение всей книге – пощады не будет, достанется всем. Но увы, старому мастеру больше не интересна художественная литература. Формат романа Толстой использует как рамку для обличительной публицистки против властей и сектантских проповедей против официальной церкви, из-за чего "Воскресение" несколько неожиданно сближается с "Что делать?" Николая Чернышевского, только если там пафос "вот как должно быть в России, по моему интеллектуальному мнению", то здесь пафос "вот как не должно больше быть в России, по моему моральному мнению". Искусство для 70-летнего Толстого – не более чем инструмент для продвижения идей.

Что печально, "Воскресение" отменяет "Анну Каренину", где стратегия выживания заключалась в гармонизации неустойчивого личного со стабильным общественным, а идеалом такой гармонизации устанавливалась Русская Православная Церковь. Какими-то кривыми путями за двадцать лет Толстой добрался до позиции потерявшего себя в сектантстве Алексея Каренина и сведшей его с ума графини Лидии Ивановны, над которой сам же насмехался устами Стивы Облонского: "Чтобы спастись, нужно только верить, и монахи не знают, как это надо делать, а знает графиня Лидия Ивановна". В XXIX главе седьмой части "Анны Карениной", изображая охватившее героиню предсмертное безумие, автор вложил в спутанный поток сознания Карениной и слова против церкви: "Зачем эти церкви, этот звон и эта ложь? Только для того, чтобы скрыть, что мы все ненавидим друг друга" – а в "Воскресении" он уже полностью с этими словами согласен. Так что роман, конечно, мощный, иных Лев Николаевич не писал, но он фиксирует упадок не столько российской действительности, сколько разума самого автора.

Новые резиденты на The Dacha!

Конгресс W выпускает осенью лучшую книгу моего любимого постмодерниста - роман, которого очень не хватало на русском языке.

Писал о "Публичном сожжении" здесь:
https://www.livelib.ru/review/4519835-the-public-burning-robert-coover

Начал "Дым", и это пока что лучший текст Тургенева. Ему как будто кто-то в Бадене сказал: "Сергеич, ну чего ты все время под Пушкина лирику эту свою пишешь, напиши разок под Гоголя, ядреное что-нибудь, ершистое. Вон, посмотри, как этот разночинец Достоевский валит: нищета, истерички, насилие, скандалы, идеи всякие дебильные - и читается взахлёб, особенно вот это последнее, про раскольников и криминал. Ты что, не сможешь так же, что ли?"
И Тургенев такой: "Подержи-ка мой бокал шампанского, мон шер".

Пока нет сил на сочинение отзывов, но книги продолжаю читать замечательные, достойные всяческих рекомендаций. Если законченный в воскресенье сюрреалистически-китчевый еврейский хардфай Witz Джошуа Коэна (близкий по навороченности скорее к Финнеганам, чем к Радуге) будет интересен тем, кому нравится читать дичайший безумный сложняк, то книги Ивана Калашникова, первого сибирского прозаика, подойдут всем, кто интересуется нашей классикой. В прочтенной "Дочери купца Жолобова" великолепны географические и этнографические описания Восточной Сибири – Иркутск, Ангара, Байкал, Нерчинск – а в дочитываемой сейчас "Камчадалке" на передний план выходит изображение коррумпированного чиновничества и звереющих от вседозволенности начальников в отдаленных от столицы провинциях. И обе книги, написанные в 1830-е, наполнены поразительным количеством насилия и внезапных смертей разной степени мучительности. Прямо-таки какая-то, так сказать, сибирская готика у Калашникова.

Если в "Дочери купца Жолобова" особенно запомнилась сцена расправы над главным злодеем, где все идет настолько не по плану, что ассоциируется с финалами фильмов Тарантино – кровавая баня, хорошие второстепенные персонажи умирают вместе с плохими, – то в "Камчадалке", где хорошие персонажи вообще не отличаются живучестью, случается, например, такое:

Погремушкин, которого душа сильно была потрясена проповедью Зуды во время камчадальского бунта, с тех пор все задумывался более и более, и наконец, услышав подробности страшной истории, случившейся на водах, и верную весть о назначении ревизора, совершенно помешался и приходил время от времени в ужасное бешенство. В припадках сумасшествия, воображая присутствие начальника, исступленный укорял его самыми страшными словами в разных злодеяниях, в которые он был вовлечен им; бросался на него с величайшей яростью и бился сам до крови, так что наконец должно было связать ему руки и ноги; между тем ничего не пил, не ел и высох, как скелет, у которого остались только страшные, мутные, почти совершенно выкатившиеся глаза и ужасный, нестерпимый скрежет зубов.

В сем положении застал его начальник. Едва показался сей последний, как страшное бешенство овладело помешанным. Он затрясся всем телом, и с пеною во рту заскрежетал зубами.

- Злодей! - закричал он таким голосом, от которого стали дыбом волосы у начальника. - Злодей! Зачем ты пришел? Губитель! Зачем ты пришел? Изверг! Зачем ты пришел? Я тебя растопчу, растерзаю, раздеру адское сердце твое...

- Петр Федорович! - сказал начальник, подойдя к его постели. - Ты не узнал меня...

- Я? Тебя не узнал, злодей? Тебя не узнал, убийца? Я не узнал тебя? Нет, кровопийца! Я знаю тебя, знаю слишком хорошо! Ты погубил мою душу и тело; ты ввел меня в свои богомерзкие дела; ты научил меня лгать, притворствовать, лицемерить; ты очернил мою совесть; ты предал меня адскому огню.... Видишь ли эти биллионы духов? Видишь ли, как они жаждут моей души?.... О злодей! Ты отдал меня в их руки! Ты научил меня презирать веру и законы; ты дал мне адский пример смеяться над всем священным; ты научил меня злодействовать... Я к тебе вступил невинным юношею, а теперь что я? Грешник, лицемер, святоша, убийца!... О горе мне!.. Видишь ли, сколько страшных теней собралось вокруг моей постели! Вот купец Пивоваров, которого мы обвинили, разорили и заморили в тюрьме! Вот...

Начальник задрожал при сем перечислении и, схватив подушку, бросил ее на исступленного и сел на нее, кидая вокруг страшные взоры, выражавшие и решительность злодея, и опасение душегубца. Больной страшно забился, но не мог сбросить гнетущей его тяжести. Несколько минут продолжались судорожные припадки; наконец умирающий в последний раз вскинул ногами и протянулся. Более признаков жизни не было. Любопытно бы взглянуть в сию минуту вовнутрь души жестокого убийцы. Что там происходило? Говорят, в ней была адская тьма с неопределенными, безобразными видениями теней.