А теперь подарок под елочку подписчикам! 🎄

Прочитал пинчон-исторический роман Shadow Ticket Томаса Пинчона – историю о Великой депрессии и Сухом законе в США и нарастании фашистских тенденций в Европе. Время действия – 1932-1933 годы, до инаугурации Рузвельта 4 марта и победы нацистов на выборах в Германии 5 марта. Место действия – Милуоки, тихий молочный сосед бандитского Чикаго, и земли бывшей Австро-Венгрии, в основном Венгрия и Югославия. Сыщику Хиксу МакТаггарту приходится покинуть родной Милуоки по заданию вернуть домой непокорную Дафну, дочь "Сырного Аль Капоне" Бруно Эйрмонта; в процессе его перевезут в Европу, и там он станет свидетелем сползания интербеллума к новой мировой войне.

Великолепная книга, я в восторге! Shadow Ticket можно смело рекомендовать всем для начала чтения Томаса Пинчона, а также для подготовки к чтению "Радуги тяготения" –роман содержит в себе все классические идеи и характерные черты пинчонесок, при этом энергичен, воздушен, лаконичен и ясен. Несмотря на преклонные года автора, его проза по-прежнему бодро свингует как в стиле, так и в сюжете, а наличие отсылок к другим книгам и воспроизведение полного корпуса постоянных мотивов Пинчона позволяет рассматривать Shadow Ticket и как своеобразный the best of автора, и как явный фансервис для пинчонитов.

Как и в других романах Пинчона, в Shadow Ticket кропотливо воспроизведена эпоха, на сей раз начало 30-х в Новом и Старом Свете, причем автор находит синхронную смену исторических периодов по обе стороны Атлантики. В США показаны последние месяцы правления президента Великой депрессии Герберта Гувера и обоюдный разгул контрабандистской мафии и агентов Бюро Запрета на пороге отмены Сухого закона – самое дно американской истории XX века, от которого страна оттолкнется с приходом в Белый дом Франклина Рузвельта. В Европе, напротив, изображено усиление правых сил и националистических настроений с неизбежным антисемитизмом не только в фашиствующей десятый год Италии и почти совсем превратившейся в нацистский Третий Рейх Германии, но и на югославских и венгерских землях. Через Хикса МакТаггарта читатель наблюдает последние черные страницы в истории США и первые чернейшие страницы европейской истории.

Как и в других романах Пинчона, Shadow Ticket до отказа набит персонажами, как вполне обычными представителями эпохи, так и очень странными людьми, противостоящими давлению исторических обстоятельств. Как и в других романах, они постоянно перешучиваются и даже будто пританцовывают в диалогах, составленных из недомолвок, аутентичного сленга, отсылок к актуальным реалиям (скажем, хохма о сырной мафии прояснится, если знать, что Висконсин – "молочная ферма США"), цитат из анекдотов и иронии разной степени толщины. Как и в других романах, язык Пинчона не признает литературных рамок и насыщен разговорными конструкциями в авторской речи и фонетическим письмом в речи персонажей, пересыпан иностранными словами в зависимости от того, куда забрел МакТаггарт – итальянскими и немецкими в Милуоки, венгерскими, славянскими (даже русским матом) и многими другими в Европе.

Как и в других романах, в Shadow Ticket полным-полно песенок, а как вы думали? Это же главный куплетист американского постмодерна Томас Рагллз Пинчон-младший, теперь все вместе!

И как и в других романах Пинчона, Shadow Ticket фокусируется на борьбе за свободу. В романе постоянно подчеркивается, что понятие "безопасности" ложно и используется как еще один инструмент Их контроля над людьми и оправдания насилия: пока Они, то есть власти принуждающие (на любом уровне, от районного криминального авторитета через федеральные спецслужбы к законам физики), могут до вас добраться, ни о какой безопасности речи быть не может. Внутренне свободному человеку для гармонии с миром остается лишь вечно бежать и прятаться от недреманных очей Больших Братьев. Пинчон считал так 60 лет назад, и по-прежнему верен себе: только Противодействие, только анархический хардкор, ведь альтернатива в виде подчинения Им равна смерти.

План чтения на 2026 год

ЯНВАРЬ 👌 – Месяц русской базы

+ "Анна Каренина" Толстого ❤️
+ "Обломов" Гончарова ❤️
+ "А А А" Гелианова ❤️
+ "Братья Карамазовы" Достоевского 👍
+ "Петербургские повести" Гоголя 👍
+ "Рудин" Тургенева 👍
+ "Дворянское гнездо" Тургенева 👍
+ "Накануне" Тургенева 👍

ФЕВРАЛЬ-МАРТ-АПРЕЛЬ 👌 – Квартал Закрытий

Гэддис
+ A Frolic of His Own ❤️
+ Agape Agape ❤️

Гэсс
+ Cartesian Sonata ❤️
+ Middle C ❤️
+ Eyes ❤️

МакЭлрой
+ The Letter Left to Me 👍
+ Actress in the House 🤔
+ Cannonball ❤️

Пинчон
+ Against the Day 😐

+ "Что делать?" Чернышевского ❤️
+ "Моби Дик" Мелвилла ❤️
+ "Великий Гэтсби" Фитцджеральда 👍
+ "Сердце тьмы" Конрада 😐
+ "Поворот винта" Джеймса 😐

+ "Дримпанк" (various) ❤️

МАЙ 👌 – Месяц английской базы

+ "Послы" Джеймса ❤️
+ "Манхэттен" Дос Пассоса 👍
+ "Дублинцы" Джойса 👌

+ "Идиот" Достоевского 😐
+ "Воскресение" Толстого 👌
+ Сборник интервью Гэсса 2003 года ❤️
+ "Тоннель" Гэсса (журнальные публикации по порядку) ❤️
+ In the Future Perfect Абиша 👍
+ Eclipse Fever Абиша 👍

ИЮНЬ-ИЮЛЬ-АВГУСТ – Царское лето

+ "Житие протопопа Аввакума" 🙏
+ "Ванька Каин" Комарова 👍
+ "Несчастный Никанор" 😐
+ "Аристион" Нарежного 👍
+ "Бурсак" Нарежного 👍
+ "Два Ивана" Нарежного 👍
+ "Подросток" Достоевского 😐
+ "Дон-Коррадо де Геррера" Гнедича 😁
+ "Иван Иванович Выжигин" Булгарина 👍
+ "Дым" Тургенева ❤️
+ "Коричные лавки" Шульца ❤️
+ The Tree of Codes Фоера 😐

+ Witz Коэна ❤️🤯
+ "Дочь купца Жолобова" Калашникова 👍
+ "Камчадалка" Калашникова ❤️
+ "Автомат" Калашникова 👍
+ "Монастырка" Погорельского 👍
+ "Двойник" Погорельского ❤️
= "Странник" Вельтмана

= The Instructions Левина

- "Сердце и думка" Вельтмана
- "Новый Емеля" Вельтмана
- "Кощей Бессмертный" Вельтмана
- "Светославич, вражий питомец" Вельтмана
- "Черная женщина" Греча
- "Обойденные" Лескова
- "Островитяне" Лескова
- "Некуда" Лескова
- "Новь" Тургенева
- "Кто виноват?" Герцена
- "Обрыв" Гончарова
- "Устои" Златовратского
- "Гарденины" Эртеля
- "Тяжелые сны" Сологуба
- "Огненный ангел" Брюсова
- "Котик Летаев" Белого

СЕНТЯБРЬ – Месяц немецкой (и польской) базы

- "Грубиянские годы" Жан-Пауля
- "Будденброки" Манна
- "Процесс" Кафки"
- "Замок" Кафки
- "Записки Мальте Лауридса Бригге" Рильке
- "Перрудья" Янна
- "Три прыжка Ван-Луня" Деблина
- "Санатория под клепсидрой" Шульца

ОКТЯБРЬ-НОЯБРЬ-ДЕКАБРЬ – Квартал Открытий

- Miss MacIntosh, My Darling Янг
- The 27th City Франзена
- The Gold Bug Variations Пауэрса
- Take Five Мано
- Cigarettes Мэтьюза
- theMystery.doc МакИнтоша
- *** Бродски
- The Ice Storm Муди
- Alberto Angelo Джонсона
- Thru Брук-Роуз
- You Bright and Risen Angels Воллманна
- The Franchiser Элкина
- The Mulligan Stew Соррентино

Сегодня немного выступлю в роли писателя:

Мой Exodus Dei спустя 3,5 года после публикации добрался наконец до целевой аудитории - роман выбрали (путем всенародного референдума) в коллективное чтение клуба сетературы на Фантлабе:

https://fantlab.ru/forum/forum1page1/topic11491page112#msg4869906

Кто читал, заходите в комментарии)

! Отзыв получился сильно аналитическим, поэтому где-то с четвертого абзаца идут спойлеры !

Перечитал (еще 16 января) модернистский гильгамеш-автофикшен "А А А" Андрея Гелианова – трехчастное поминовение культурных героев всех времен, от доисторических до XXI века, и всех масштабов, от мифической фигуры Энкиду до одного из рано умерших друзей автора; и результат кропотливого преобразования Автора в Текст, куда рекурсивно включена работа над самим "А А А" ("я буквально вывернулся наизнанку чтобы написать все это" + "в этой книге я буквально я весь здесь а больше меня нигде что забавно нет").

Великолепная книга, я в восторге! "А А А" продолжает сборник "О превращении форм", где, напомню, фиксировались стадии эволюции писателя из молодого начинающего авангардиста в зрелого могучего мастера художественной мысли – новая книга представляет нам, что, собственно, получилось в итоге авторских метаморфоз. Высвободившись из всех оболочек литературных норм, Гелианов посвящает первый независимый текст самоанализу: ему нужно понять, во что такое он превратился, что осталось от прежнего Я и какими нарративными органами и способностями он обзавелся. Для решения этой задачи закономерно избран жанр автофикшена, где процесс преломления Мира в Текст сквозь призму личности Автора выводится из-за кулис творческой работы на передний план и получает статус самоценного эстетического отчета "вот что и как я вижу". Потому "А А А" – это манифест "Се, Андрей Гелианов".

"А А А" конденсирует в себе всю гелиановскую проблематику, которая отдельными элементами проявлялась в его предыдущих литературных и публицистических работах: вера в идеальное потустороннее и жажда проникнуть за границу действительности, археология чудес и любовь к дальнему, противодействие человеческим хищникам и свидетельствование их преступлений против человечности. На мой взгляд, это совершенно базовая для нашего времени гуманистическая повестка писательства: защитить невинных, обличить виновных, вырвать прекрасное из лап пошлости и зубов забвения, дать людям выход из обезьяньей ловушки с помощью печатного слова – только очищенная от политического. Гелианов, по счастью, не принадлежит к политическому классу интеллигенции и потому свободен от классового долга превращать всякую слезинку в осуждение действующих властей. Он смотрит шире – и осуждает все человечество.

"А А А" – это реквием о Брате. Его исполнитель – выживший в мясорубке Истории человек, в одиночестве наблюдающий даже не руины, а свалку мировой культуры и размышляющий о том, как мы добрались до стадии тотальной информационной замусоренности и какие сокровища Истины и Блага похоронены под наслоениями отбросов. Как сокровища, так и отбросы созданы людьми, и рассказчик печалится об общем курсе Истории, отчего-то ведущей человечество не к совершенству, несмотря на усилия многих и многих одаренных, а на кладбище автомобилей. В первой части "А" он вспоминает десятки историй культурных подвижников, получивших с той стороны золотой билет на преобразование мира, и скорбит о всех не преуспевших на этом пути. В то же время исполнитель реквиема понимает, что подвижники будут появляться в обществе до конца времен, и к будущим обладателям золотого билета он обращает свое сочувствие, прямо говоря: "этот текст для всех кто не переплыл эту реку и для всех кто думает попытаться".

Но если духовные братья рассказчика погибли, то как же смог выжить он сам? Автор предлагает искать ответ в древнейшем письменном памятнике художественной литературы – Эпосе о Гильгамеше. Гелианов обращает внимание, что, хотя ассирийский эпос был найден только в середине XIX века, его мотивы удивительным образом повторяются во многих более поздних текстах, чьи авторы явно не могли иметь доступа к библиотеке Ашшурбанипала в Ниневии, а значит, все они восходят к некоему общему источнику, куда более древнему и, вероятно, основанному на реальных событиях. Эпос сполна отвечает на вопрос о гибели Брата, ведь в нем полубог Гильгамеш допускает убийство своего друга, дикаря Энкиду, разгневанными богами. Точно так же обладатели золотых билетов не смогли сдвинуть человечество ближе к совершенству хотя бы на миллиметр и утонули в реке смерти, поскольку окружение проявило безразличие к их подвижничеству. Исполнитель реквиема возлагает вину за неудачи культурных героев на каждого человека, и в том числе принимает ее на себя. Он сам и есть Гильгамеш, позабывший об Энкиду: ассирийский эпос продолжается по сей день, и "А А А" – его новая письменная часть, где тень утраченного Брата заставляет выжившего вспомнить все.

Самый мощный поворот в "А А А", на мой взгляд, – это ответ во второй части "А А " на вопрос, какое же реальное событие отразилось в Эпосе о Гильгамеше и других мифах и легендах, где умирает один из братьев/друзей? Ответ неожиданный, поражающий глубиной авторского взгляда в доисторическое прошлое и весьма убедительный: исчезновение неандертальцев. Когда-то на Земле существовало два отдельных вида гоминидов с развитыми нейросетями самосознания – кроманьонцы и неандертальцы, но по каким-то причинам неандертальцы перестали существовать. Известно лишь, что частично они были ассимилированы кроманьонцами, о чем можно судить по наличию неандертальских генов в современных генотипах, но в остальном их вымирание – загадка. Гелианов, вглядываясь в свалку мировой культуры и мясорубку мировой Истории, заключает, что логично предположить самое простое: братский вид неандертальцев был истреблен братским видом кроманьонцев. Именно на этом древнейшем геноциде выстроена человеческая цивилизация со всеми ее недостатками, он оказывается в буквальном смысле первородным грехом Homo Sapiens. Человек лишил себя Другого, с кем он мог бы соизмерять свои дела, и тем самым оказался беспомощным перед собственной разрушительной натурой, ибо некому сказать ему: Брат, ты творишь зло.

Автор обращается ко всем, кто говорит о необходимости сохранения исторической памяти по преступлениям против человечности и о коллективной вине, и призывает их быть последовательными: Memento Homo neanderthalensis. Если вы не чувствуете на себе ответственности за истребление целого разумного вида, так ли искренни ваши слова о чужой ответственности? Что вы сделали для погибших Братьев? Что вы делаете для живущих здесь и сейчас Братьев? Трудитесь ли вы в поте лица своего над извлечением сокровищ из свалки мировой культуры или просто наслаждаетесь ее видами, покуривая трубочку, потому что за вами тень Энкиду так и не пришла?

В третьей части "А А А" Гелианов подает пример и рассказывает об одном из своих рано умерших друзей по прозвищу Фаэ, и небольшом мистическом приключении студенческих лет, в котором был задействован артефакт Хумбабы, противника Гильгамеша. Здесь он показывает, как фундаментальное доисторическое событие через древний миф и факты новой истории связано с современностью, с каждым из ныне живущих нас. Трагизм первых двух частей, нарастающий вплоть до неандертальского крещендо, сменяется светлой печалью о прекрасных днях молодости и друзьях того времени, когда автор мог не спать по несколько суток ради магического ритуала, а грань между действительностью и идеальным потусторонним была как никогда тонка и регулярно прорывалась подручными средствами. Начав с "кто виноват?", "А А А" отвечает и на вопрос, "что делать?": помнить и записывать. Миллиарды достойных памяти канули в небытие без следа – оплакав их, мы должны помочь остаться в письменной вечности хотя бы тем, кого знали лично.

"А А А" как продолжение ассирийского эпоса написан без знаков препинания. Как продукт трансформации Автора в Текст он наполнен отсылками ко всему любимому Андреем Гелиановым искусству – литературе, музыке, живописи, кино, играм. Но и то, и другое – только приятные дополнения к основному значению гильгамеш-автофикшена как художественного опыта личного ответа писателя на вечные вопросы. Считается, что задавать правильные вопросы важнее, чем находить правильные ответы – но ведь по-настоящему важные загадки человеческого бытия давно известны, а их разгадки все никак не удается найти. В "А А А", на мой пристрастный взгляд (трудно найти человека с более завышенными ожиданиями от Гелианова, чем я), один из ответов наконец-то найден.

Прочитал модернистский роман Cannonball Джозефа МакЭлроя – историю о молодом ныряльщике Заке, попавшем в должности фотографа во дворец Саддама Хусейна во время вторжения американских войск в Ирак в 2003 году и оказавшемся замешанным в странную историю открытия древних свитков с доевангельскими записями речей Иисуса Христа. Уже после всех событий Зак пытается восстановить, что же произошло тогда в Багдаде и какое участие в извлечении свитков из колодца дворца принимал его отец, тренер по прыжкам в воду, и его приятель-нелегал Умо.

Великолепная книга, я в восторге! Джозеф МакЭлрой вновь предлагает читателю пересобрать из хитросплетений воспоминаний рассказчика связную историю с детективным сюжетом. В Cannonball автор доводит до предела заложенную еще в A Smuggler's Bible и развитую в Women and Men идею "взаимосвязи событий важнее их последовательности": повествование в пределах не то что главы, а абзаца и даже предложения осциллирует между несколькими хронотопами, на которых сфокусировано внимание Зака. Давно я не читал настолько сложно устроенного текста – "Бомбочка" написана с использованием всех приемов "Женщин и мужчин", но более плотно и с более мелкой нарезкой сцен на микроэпизоды, всплывающие в размышлениях рассказчика в свободном порядке.

Как и в Actress in the House, доминирующим образом для концептуализации пространственно-временного фарша выступает вода (ведь жидкость состоит из бесструктурно взаимосвязанных единиц), только если Билл Дейли в "Актрисе в доме", как моллюск в потрескавшейся раковине, годами пропускал через домашний сифон водный поток жизни, стойко перенося регулярные удары судьбы, то повествование Зака сравнимо с последствиями прыжка здоровяка Умо в бассейн хулиганской "бомбочкой": информационные следы аферы со свитками разлетелись во все стороны, попали на многих близких и знакомых рассказчика, и эти капли ему нужно вернуть на свои места, чтобы найти среди них пропавшего друга.

Как всегда у МакЭлроя, первая сцена романа (Умо прыгнул в бассейн и всех забрызгал) задает главную тему и переотражается в дальнейших событиях: всякое своевольное вторжение человека в ситуацию дезорганизует ее и создает непредвиденные последствия, затрагивающие всех участников, в чем Зак неоднократно убеждается и на своем, и на чужом опыте. Как всегда, рассказчик постоянно возвращается к казалось бы проходным моментам будничной жизни, брошенным вскользь фразам, малозаметным деталям отношений, чтобы найти в них зацепки, так что ближе к финалу текста становится ясно, как из одного прыжка в воду и реакции на него присутствовавших раскручивается буквально все, что происходило с Заком и Умо в Ираке. Тончайшая литературная работа с точнейшими расчетами композиции, где из наблюдаемого хаоса слов выстраивается умопостигаемый космос текста.

Я думаю, Cannonball – лучшая точка входа в творчество Джозефа МакЭлроя. Здесь он выступает во всей своей писательской мощи, задействует полный набор постоянных мотивов и использует всю палитру характерных приемов. После него, если вы выплывете из колодца во дворце Саддама, можно браться и за кинотриллер "Дозорный картридж", готовящийся к изданию в Kongress W Press, и за паранойяльную пастораль Hind's Kidnap, и за теоретизирующий макэлроевский метод роман Ancient History: A Paraphase, да и за махину Women and Men. Библиографическую редкость "Плюс", на мой взгляд, стоит читать после хотя бы двух других (любых, включая The Letter Left to Me) романов автора, иначе есть риск составить о нем неверное впечатление как о создателе абстрактных текстов – в то время как для МакЭлроя характерно внимание к бытовым вещам, будничным делам и простым разговорам, сложность скрытого взаимодействия которых он анализирует и раскрывает в своих сочинениях.

И конечно же Джозеф МакЭлрой – никакой не постмодернист, теперь я могу говорить об этом уверенно, прочитав все его романы. Он модернист из того разряда писателей, чье внимание сфокусировано на более точной, чем в реализме, передаче Мира в Тексте, во всем многообразии тех данных, что может извлечь из объектов и закодировать в слова человек.

Прочитал пинчон-исторический роман "Противоденствие" / Against the Day Томаса Пинчона – историю путешествий трех сыновей американского бомбиста-анархиста Уэбба Траверса по Северной Америке, Европе, Центральной Азии и Сибири на рассвете модернистской эпохи (события охватывают 1893-1919 годы). Теоретическая наука и практические технологии стремительно эволюционируют, раковая опухоль капитализма разрастается по континентам метастазами железных дорог, вечная Война Их против свободного человека сменяет маски, не меняясь по сути, всеобщая буря Истории носит по городам и континентам Рифа, Фрэнка и Кита Траверсов и еще сотню персонажей, как былинки, а где-то над всем этим реет эллипсоид надежды на независимость с говорящим названием "Помеха" / Inconvenience и нестареющей командой Друзей Удачи на борту.

Вопреки ожиданиям книга оставила меня равнодушным.

"Противоденствие" можно рассматривать как писательское завещание потомкам: роман подробно, с многократными повторениями и в максимально ясных формулировках открытым текстом проговаривает важные для Томаса Пинчона мысли о человечестве. Капитализм как самая совершенная, самая живучая и могучая форма эксплуатации человека человеком – это очень-очень плохо, но в прямом столкновении с ним мы бессильны, и нам остается или скрываться от него, как от боры (мотив ветра – один из постоянных в AtD), в надежных убежищах, или вести кочевой образ жизни. Кто закрепится на одном месте, тот рано или поздно обнаружит себя гнущим спину на очередного капиталистического злодея. Кто попытается подорвать капитализм изнутри, неизбежно будет вычислен и выброшен, а подрывающих снаружи, как бомбиста Уэбба Траверса, истребят поодиночке.

Главный принцип борьбы бессильных против всемогущих – будь невидимым! Они не смогут тебя достать, если не знают, где ты находишься. Поэтому ключевым союзником эксплуататоров и принципиальным врагом свободы объявлен свет как мгновенный переносчик информации, позволяющий недреманным очам капиталистов наблюдать за всем и всеми. Отсюда название романа: Against the Day в значении "against the daylight", для которого каламбурный перевод "Противоденствие", предложенный в свое время Максимом Нестелеевым, подходит как нельзя лучше. Персонажи в самом деле разными способами противодействуют дневному свету – предпочитают ночной образ жизни, научаются невидимости, вырабатывают способность к билокации (пребыванию в двух местах одновременно) и путешествиям во времени, прячутся под землю/песок, уходят подальше в глушь, где их некому увидеть – а Они разносят свет всюду, куда доберутся. Так в городах появляется искусственное освещение, а в глушь протягиваются железнодорожные пути, чтобы честным людям негде было от Них спрятаться. Из света даже производится оружие – якобы именно его токсические свойства делают фосген удушающим газом.

В "Противоденствии" Пинчон проясняет концепцию вечной Войны – это элевтероцид, борьба эксплуататоров за уничтожение свободы. Элевтероцид лежит в основе капитализма, проявляясь в конфликте между желанием рабочих получить достойную оплату труда и желанием работодателя положить побольше прибыли себе в карман. Обычные войны устраиваются капиталистами тогда, когда рабочие набирают слишком много силы – тогда государства массово отправляют их на боевые действия и заставляют истреблять друг друга, в то время как работодатели преспокойно зарабатывают миллиарды и на военных нуждах, и на послевоенных стройках. Именно так, по мысли автора, была организована Первая мировая война.

Элевтероцид ведется по всем фронтам, в том числе в науке: эксплуататоры зорко следят за ее развитием, покупают или отнимают помогающие Их планам технологии и уничтожают все, что освобождает человека от Их контроля. Добросовестным изобретателям, как Мерль Райдаут, создавший фотоинтегрирование, приходится скрывать свои детища от врагов свободы. И есть еще один путь – заниматься настолько сложными и абстрактными исследованиями, что ни один капиталист не придумает, как на них заработать деньги.

"Противоденствие" показывает порог новейшей истории, какой она представляется Томасу Пинчону – первая авиация (от дирижаблей до винтовых самолетов), электрификация всего и вся, проводные и беспроводные средства связи, бум железнодорожного строительства и запуск автомобилестроения, изобретение новых информационных носителей и оружия массового уничтожения, развитие нефтедобычи и множество открытий в математике, физике и химии, приведших ко всему этому. Как можно догадаться, луддита Пинчона все это не очень радует, потому что каждая новая технология дополнительно вооружает эксплуататоров в борьбе за уничтожение свободы, а в совокупности они создают фундамент того ада, который вскоре после публикации "Противоденствия" Марк Фишер назовет "капиталистическим реализмом". Позитив в том периоде автор находит разве что в профсоюзных движениях, если не одолевших эксплуататоров, то хотя бы создавших им проблемы, и становлении феминизма, положившем начало женскому раскрепощению и равноправию.

Одновременно начало XX века было и зарей фантастики в литературе, так что роман собирает под своей обложкой множество придуманных в те годы фантастических идей, включая машину времени, Противоземлю, телепорты, лазерное и кинетическое оружие (особенно хороша кватернионная пушка, использующая энергию движения планеты), лавкрафтовские ужасы и полую Землю, полируя это поисками Шамбалы и падением Тунгусского метеорита с обязательным добавлением столь любимых Пинчоном спиритических сеансов. Команда Друзей Удачи на "Помехе", будучи нестареющими литературными персонажами, время от времени выгружающимися со страниц своих книжных приключений в реальность Траверсов и Вайбов, берет на себя большую долю фантастических эпизодов, но и "земные" герои периодически сталкиваются с паранормальными явлениями.

Почему же у симпатизанта Пинчона "Противоденствие" не вызвало особых эмоций? Дело в затянутости романа ненужными побочными линиями, которые никуда не ведут, и отсутствии у истории единого стержня. Нам показана широчайшая детализированная панорама западного мира начала XX века (с несколькими экзотическими экскурсами в Азию), но ни одна деталь сама по себе не привлекает внимания и все они слишком похожи друг на друга. Понятно, что так автор реализует в нарративе эффект двойной дифракции, описанный в тексте на примере исландского шпата и изображенный на обложке первого издания романа, но на практике это ведет только к бессмысленному двоению в глазах читателя: фокусы с оптикой есть (и даже есть фокусник Лука Зомбини), а фокуса-то и нет. Роман прекрасно стартует и разгоняется в первой половине – хотя уже в истории Траверса-отца я бы многое сократил, в том числе целиком выкинул бесполезную и ничем не закончившуюся линию Лейк – но во второй половине разбредается в разные стороны в режиме "кто в лес, кто по дрова".

Формально в истории есть один сюжетный двигатель: после убийства отца-анархиста по заказу капиталиста Скарсдейла Вайба сыновья решают отомстить за смерть родителя, однако у всех троих – прямолинейного Рифа, упорного Фрэнка и интеллектуала Кита – месть оказывается лишь стартовой площадкой для запуска череды путешествий по живописным местам и встреч с интересными людьми. Братья быстро нивелируются до персонажей-гидов, необходимых автору только для представления читателю очередного необычного уголка Земли и его странных и привлекательных обитателей. То же самое происходит с другими постоянными персонажами – гениальной ученой Ясмин Хафкорт, забросившей математику ради беспорядочного секса с первыми встречными; рыжеволосой Далли Райдаут, после воссоединения с матерью просто переезжающей с места на место; британским вьюношей Киприаном Лейтвудом, нужным исключительно для исполнения пинчоновских кинков в тройничке с Ясмин и Рифом; детективом Лью Баснайтом, появляющимся ради соединения персонажей тогда, когда автору надоедает связка "в один прекрасный день X встретил Y".

В целом сложилось впечатление, что Пинчон вставил в текст все свои заметки и наброски по началу XX века, накопившиеся за годы работы с "Радугой тяготения" и "Мэйсоном и Диксоном", и лишь условно связал их переходами постоянных персонажей из одной локации в другую. То есть в каждом эпизоде по отдельности присутствует все, что мы так любим у Пинчона, но в совокупности вышло слишком бестолково и хаотично – и это у автора, знаменитого умением многоуровневой организации историй. Арки большинства героев закрываются странице к 700-й, но они еще 400 страниц продолжают ездить по городам и весям, потому что автору хочется много-много раз повторить, что капитализм и технический прогресс плохо, а невидимость и свободный секс хорошо, и рассказать о дополнительной паре десятков местечек на Балканах и Апеннинах, не влезших в первые две трети книги. Если в сходным образом перенасыщенной "Радуге" не было ничего лишнего и все детали взаимодействовали друг с другом как элементы единого сложноустроенного механизма, и благодаря этому роман стремительно влетал в читательское сердце точно нацеленной 00000, то "Противоденствие" попросту не взлетает, поскольку гондола его дирижабля перегружена нарративным балластом.

Пожалуй, это единственный слабый роман Томаса Пинчона.

40 лет 😱

Пресс-релиз, которого я очень долго ждал:
Дримпанк
В издательстве "Найди лесоруба" выходит "Дримпанк" - сборник авангардной короткой прозы, инициированный Андреем Гелиановым и объединенный сновидческой тематикой. Там участвуют все мои любимые, местами уже не совсем молодые, авторы, и все написали безудержно n-модернистские тексты. Я эту книгу редактировал (особенно весело было усложнять анаграммы).
Также в сборнике открывашкой будет мой программный рассказ "Омнигенезис" из цикла "Дейкуменограмматика", так что у меня наконец-то случится литературный дебют =^^_^^=

А вот пробники всех восьми рассказов из сборника "Дримпанк" вместе со вступительной статьей Андрея Гелианова (где он меня перехваливает) на "Горьком":
https://gorky.media/context/chto-takoe-drimpank

Андрей Н.И. Петров, писатель и редактор, самоотверженно помогал нам с выпуском уже нескольких книг. Как один из первых читателей, сегодня он говорит о новом романе Льва Кауфельдта:
 

Автор легендарной блэк-фэнтези деконструкции «Ведьмочервь» во второй своей полномасштабной работе «Плоский белый» обращается к поджанру мистического триллера и классическим декорациям маленького городка, где после некоторого инцидента разверзаются врата ада. Официально Строгово обезлюдел из-за колоссального подземного пожара, но выросшие в нем строговцы помнят, что в городе и раньше происходили мрачные события, исчезали люди, духи леса в ночное время разгуливали по улицам, а тайный культ, базирующийся в пригородном пансионате, проводил пугающие ритуалы в близлежащем овраге.
 
У Строгово есть своя знаменитость — советский писатель Строгов, известный как своими модернистскими шедеврами, так и лакунами в биографии: он то появлялся, то исчезал; то проводил дни среди литературного бомонда, то бесследно прятался от людей, и вся жизнь его была тесно связана с потаённой историей родного города. Нескольким персонажам в полудюжине изредка пересекающихся сюжетных линий предстоит распутать хитросплетения старинных трагедий Строгово, вернуть пропавших без вести, попытаться победить зло, победить текст и успеть спастись самим до того, как тлеющая бездна окончательно поглотит всё вокруг.

 
На нашем сайте идёт предзаказ романа и бонусного сборника рассказов

Начинаю Царское лето с базы - суперхита XIX века, перед которым, как суслики перед бульдозером, пасовала вся русская классика по части продаж. Интеллигенции пришлось устроить февральскую революцию 1917 года, чтобы добиться прекращения изданий "Ваньки Каина". Сейчас о книге, как и о втором суперхите Матвея Комарова "Милорд Георг", не знают даже многие филологи, на филфаках феномен комаровских сочинений не изучается - надо исправить это упущение.

Прочитал первый русский автофикшн – "Житие протопопа Аввакума, им самим написанное", созданный лидером старообрядцев Аввакумом Петровым по настоянию духовного отца, соловецкого инока Епифания во время 14-летнего заключения в Пустозерске. Аввакум был зело писуч, красноречив и авторитетен, и Епифаний резонно направил часть его неуемной энергии на сочинение автобиографии, дабы история первых десятилетий борьбы раскольников против церковных реформ была запечатлена наиболее достоверным (с точки зрения старообрядцев) образом. А Аввакум вместо автобиографии написал автоагиографию.

Это грандиозный памятник русской литературы, оценивать его по шкале "понравилось/не понравилось" считаю бессмысленным. В "Житии протопопа Аввакума" уникально буквально все – и невозможный жанр автоагиографии, и бесшовные переходы в языке с церковнославянского на разговорный русский XVII века, и тема мытарств праведника, пошедшего против порочной официальной системы, и смешивание документальных событий с явной выдумкой в трудноразличимое единство, и сама фигура автора, любимого и в народе, и в царских палатах и ни на шаг не отступившего от своей веры не только при Никоне, но и после извержения Никона из священства. По тем временам это была книга-атомная бомба, разрывающая читателя на каждом уровне чтения, от контрастного стиля, где грамматика церковных книг сочетается с бранной лексикой, через огненный пафос религиозной непримиримости и до сюжетных событий, где мучения рассказчика, его семьи и единомышленников перемежаются с божественными чудесами.

Это действительно первый русский автофикшн, поскольку Аввакум Петров не просто рассказывает о себе и своей борьбе против никониан, а форматирует текст под нормы жития. Отсюда обилие историй о чудесах, что были сотворены по воле Божьей и по молитве рассказчика – они закрепляют статус Аввакума как правильно исповедующего Закон Божий священника, добавляя к земным заслугам свидетельства заслуг перед Господом. Отсюда же переизбыток историй о бесах, подобных в "Житии" вирусам, настолько они вездесущи и контагиозны для человека, хоть на йоту отошедшего от Бога по тому или иному греху. Жанровая рамка преобразует религиозное противостояние рассказчика с церковниками-реформаторами в безостановочную духовную битву с сатанинскими легионами – Аввакум постоянно подчеркивает, что люди являются не столько участниками метафизических процессов, сколько полем боя, и потому задача православия состоит в помощи каждой живой душе на ее пути к спасению. Доказывая это, протопоп не раз чудотворно излечивает близких своих мучителей и изгоняет бесов из них.

"Житие протопопа Аввакума" почти 200 лет не было известно никому, кроме старообрядцев, но оно поразительным образом задало фундаментальное направление русской литературной мысли: борьба против неправедного состояния мира и непоколебимое отстаивание личных идеалов перед лицом обесчеловеченной системы. Не удивительно, что первая же публикация книги в 1861 году произвела фурор, хотя едва ли среди восторженно принявших "Житие" писателей того времени был хоть один раскольник – все они, как бы ни различались их представления о правильном и неправильном мироустройстве, нашли в протопопе Аввакуме могучего предшественника, показавшего силу литературного слова задолго до того, как в России стали воспринимать художку всерьез.

Мрачный финал жизни Аввакума Петрова (после очередного слишком горячего письма царю его сожгли вместе с Епифанием и другими пустозерскими страдальцами) в книгу попасть не мог. Она заканчивается на подъеме: не сломленный Аввакум, перечислив многие случаи своего экзорцизма, предлагает духовному отцу написать такое же сочинение о себе. Это упование, что трудами праведников и по воле Божьей бесов рано или поздно получится изгнать из всей России. Сдаваться, предавая Господа и собственную бессмертную душу, нельзя, как бы тяжело ни приходилось. Как цитирует Аввакум свою жену, "Ино еще побредем".