Первая и последняя рейв дискотека мантрами радикального шансона, посвящённая эпичному завершению наших проектов. УРА! Хотели пригласить за дискошар главного горилыча ордэна, но так и не смогли в ритмах низшей медитации подододобрать нужных букв. Сегодня кстати хэллоувин, день, когда силы Света в очередной раз сокрушат мрак. С чем всех и поздравляем. Треки кстати одного гнома из страны с которой мы активно воссоединяемся, что не помешало нам, смонтировать в своё время под его музыку движения серьёзных братиков. Россия страна многогранная, непредсказуемая и прекрасная. Мы не воюем с народами. Мы их оСВОбождаем. на заметку всяким селюковским аналитикам, считающим, что просчитали житие-бытие на Руси. Вся гниющая инфожижа и прочие симулякры всего лишь ширма, за кулисами которой зреет нечто действительно потрясающее. Деловые люди /когда и если захотят/скорооченьскоро выкуют такую политсилу, что все предыдущие в нашей истории, нервно закурят в сторонке, как Макконахи в настоящем детективе. Просто иной раз так лень, так лень. На заметку соединённым штатам войны какбе. У нас есть и дедушка Ленин, и Пётр1, и Грозный и многие тысячи других людей, озаряющих наш Путь, указывающих своими дланями вперёд – выебать старый мирок, и построить Новую планету. Так оно всё и будет.

На середине бульвара меня остановила музыка: во втором этаже дома кто-то играл на рояле; мне представился седой профессор, отрешенный от житейской суеты, от событий, от опасностей. Он играл Рахманинова. Звуки вырывались в приоткрытое окно, летели в ночь, в ненастную темень, утверждая торжество жизни над смертью… Из глубины комнаты, как будто бы из далекой мглы, робко пробивался слабо колеблющийся свет, как от пламени свечи.

… — Чертыханов подошел, автомат поперек груди, пилоточка на затылке, лицо, омытое водяной пылью, лоснилось; он указал на окно, откуда неслись бурные и отчетливые аккорды.
— Видать, золотой характер у человека: заслонился от войны своей музыкой, и живет, и счастлив небось…

— Ай-ай-яй, — проговорил Чертыханов, сокрушаясь. — Как будто вымер город. Как будто и жизни в нем совсем нет.
— А знаешь, что собирается сделать Гитлер с нашей Москвой?
Прокофий приостановился.
— Что?
— Вот что: «Проведены необходимые приготовления к тому, чтобы Москва и ее окрестности были затоплены водой. Там, где стоит сегодня Москва, должно возникнуть огромное море, которое навсегда скроет от цивилизованного мира столицу русского народа…» Понятно? Это из его приказа.
— Эх, паразит! — изумленно воскликнул Прокофий. — Как замахнулся… А ведь, пусти его в Москву, он и вправду приведет в исполнение свой приговор. Как по нотам. У него рука не дрогнет. Ну и злодей!.. — Чертыханов, приподняв голову, окинул взглядом памятник Пушкину; поэт одиноко стоял в сыром осеннем сумраке, склонив непокрытую голову, и думал грустную думу о судьбе Отечества, которому нанесен страшный удар в самую грудь.
— Вот, Александр Сергеевич, — произнес он, обращаясь к памятнику, какие дела случаются на свете… Думал ли ты, что такая беда захлестнет нашу белокаменную?.. Как там у него сказано, товарищ капитан: «Иль мало нас?..» Не помню…
Я прочитал:

Иль мало нас?
Или от Перми до Тавриды,
От финских хладных скал до пламенной Колхиды,
От потрясенного Кремля
До стен недвижного Китая.
Стальной щетиною сверкая,
Не встанет русская земля?

— Встала, Александр Сергеевич, — сказал Чертыханов негромко. Поднялась во весь рост!
Александр Андреев; Берегите Солнце.

Я окинул друзей внимательным взглядом: Саня Кочевой, как всегда в минуты возбуждения и взволнованности, шагал от стены до стены, рывком головы откидывал назад волосы, часто и тревожно — без причины — поглядывал на часы, сверкал фарфоровой чистотой белков: Никита тихо покуривал, и сквозь редкий дымок просвечивался насмешливый и хитроватый блеск его глаз; Нина стояла возле пианино, и белое платье ее на фоне черной полировки ослепляло; Лена сидела в кресле и, заслонив нижнюю часть лица книгой, с любопытством следила за нами, уже другими, совсем взрослыми, непохожими на тех подростков с хохолками на макушке, какими мы были в школе ФЗУ; Тоня настороженно молчала, словно чутко прислушивалась к самой себе. Я оглядел их всех и подумал о том, что время, события, жизнь связали нас в один узел, который бессильна разрубить даже смерть. За плечами у нас не такая уж длинная череда лет — на пальцах можно пересчитать, — а воспоминания, чувство преданности друг другу теснили грудь.
Перед моими глазами явственно пронеслось недавнее прошлое:

суматоха общежития, черный хлеб и сладкий кипяток в жестяных кружках; субботники по выгрузке угля для заводской ТЭЦ; лыжные вылазки; первый поцелуй Лены Стоговой в зимний вечер на лесной заснеженной поляне, фиолетовой и будто выпуклой от лунного сияния;

знакомство с Ниной Сокол; стремление в Испанию для защиты республики от фашизма; первая роль в кино; страдания, причиненные мне Ириной Тайнинской, мучительные размышления над своей судьбой, над жизненным призванием…

И вместе со всем этим тревожило сердце ни на минуту не остывающее чувство ожидания чего-то неиспытанного и ужасного, что может сломать наши замыслы, испепелить самую жизнь. Это «что-то» двигалось неотвратимо, и История предопределила встречу с этим неотвратимым именно моему поколению. И вот оно, мое поколение, сшиблось с бедой грудь в грудь.

Представились ночи и дни в смоленских лесах, переправа через Днепр, прорыв из вражеского кольца… Сколько наших сложили свои головы… Капитан Суворов, Сычугов, Чернов, Хохолков, похожий на Есенина пулеметчик Суздальцев, Ворожейкин…

Дима Уткин, Миша Гудков... и многие, многие тысячи братьев и сестёр...

Я позабыл, где нахожусь. Меня как будто окружили со всех сторон мои товарищи, я видел набегающие на нас серо-зеленые мундиры фашистов, я видел их открытые, орущие рты и стрелял в эти рты из клокочущего пулемета…
Серо-зеленые мундиры вдруг заслонились белым облаком — ко мне подошла Нина. Руки мои дрожали, спину обсыпали колючие мурашки, как во время боя…

— Никита встал и, обращаясь к Нине и ко мне, проговорил, прикрывая торжественность момента и значительность речи шутливым тоном: — Ну, дети, возьмитесь за ручки. Так… Идти вам рука об руку, дорогие мои, долго, до самого жизненного финиша. Запаситесь терпением и любовью друг к другу до конца пути… — Постепенно шутливость его исчезла. — Мы знаем, какие беды и какие опасности ждут вашу любовь впереди. Но пусть она живет! Должна жить во что бы то ни стало, не страшась ни злости врагов, ни огня взрывов, ни самой смерти! Любовь должна выстоять! — Никита крикнул, ожесточаясь: — Фашизм будет уничтожен! Любовь должна жить вечно! — И, может быть, в этот момент перед его взором возник страшный миг расстрела, тесные объятия могилы, он ощутил вновь тот жгучий порыв к жизни, и от ярости и напряжения на глазах у него выступили слезы; взмахнув рукой, Никита сильно стиснул кулак — тонкий бокал хрустнул, и на стол, на тарелки плеснулось вино. Как бы опомнившись, он разжал пальцы. Тоня осторожно сняла осколки и вытерла его ладонь салфеткой. Никита виновато улыбнулся.

Мы пили за любовь и за дружбу, мы шумели и целовались, переполненные нежностью друг к другу, и, вспоминая смешные истории, оглушительно хохотали. Мы как будто страшились пристать к берегу и неслись по той бурной реке через пороги и перекаты. Мы старались всячески заглушить в себе мысли о том, что в этот момент в подмосковных березовых рощах поют пули, со стоном выхватываются взрывами деревья, взлетают вверх корнями и с треском, со стоном падают на мокрую землю; кто-то в кромешной осенней тьме, по липкой грязи ползет в разведку, кто-то роет окопчик, чтобы утром легче было стоять перед вражеским натиском, и кто-то, вскрикнув в последний раз, падает навзничь, простроченный огненной очередью… Нам не хотелось об этом думать.
Казалось, веселью не будет конца, казалось, мы без устали протанцуем всю ночь, а затем, как это бывало раньше, выйдем утром на улицу, и встретит нас синее небо, молодое солнце.

Александр Андреев; Берегите Солнце.

— Иди сюда, Дима. Я уже налила вина. Давай выпьем за нашу жизнь, долгую-долгую. Бесконечную. Как дорога, которая уходит к горизонту, а там, за горизонтом, она уходит: опять куда-то далеко, к новому горизонту…
Мы сидели рядышком, плечом к плечу, ощущая одно, пронзительное и дорогое, дороже чего не бывает: счастливы. И, возможно, в огромном потрясенном мире в эту минуту и были счастливы так полно мы одни.
Александр Андреев; Берегите Солнце.

Старый мир в одной картинке; холст/масло. Зверь, который будет сокрушён. Локально/глобально/povsem. Занавес.

"Мы и Отец — одно".
Заключительные мантры на тему Нового и старого мира. Частенько, нарезая круги по районам одной деревеньки, видим оркестранта, получившего тяжёлое ранение на войне, который тоже нарезает круги по деревеньке. В глазах огонь, ясность мысли и спокойствие, он не сдался, его борьба продолжается, уже за собственное здоровье. Он живой. Горит. И каждый раз глядя на него вспоминаются строки из песни: как на распятье всех дорог, гуляет молча русский Бог; а где ещё ему гулять, чтоб умирать и воскресать.
Это и есть один из истоков Новой планеты. От двора к улице, от улицы к округу, к области, и дальше — к государству, а затем всё выше, и вперёд, шагает мятежный Человек.

А потом, подходя к дому, видим иную картину. Подкатывает дорогая иномарка, выскакивает работяга шофёр и открывает дверь мальчику в дорогом костюме. Сам то он дверь открыть не может. И этот мальчик в дорогом костюме по факту раб/холоп/хам. Есть ли вообще что-то более брезгливое на нашей Земле? Ублюдки, возомнившие себя господами. Мы всегда будем против. Или ещё картина, уже около администрации деревни. Подкатывает большая машинка маленького мальчика, купленная на наши налоги, выходит гном бюрократишко, и важно начинает двигаться. Пупок земли эдакий. Но по мере пересечения взглядов, шаг бюрократишки ускоряется, тушка сжимается, и оно становится таким маленьким, как пылинка, что скрывается с глаз долой, из сердца вон. Но вот, что действительно любопытно. Во взгляде у мальчика считывается лишь одно - оно боится. И Zеточка на машинке не поможет, и бычара на охране. И это уже буковки про старый мирок, давно идейно протухший, не имеющий будущего. Но вот какое чувство пришло по отношению к нему — брезгливость. Нет ни ненависти, ни злобы, никакого негатива. Брезгливость. Пусть догнивают. А мы пойдём своей тропой. Без право/левых/гойданутых клоунов, и прочих политических девиаций. Ядро знаний Новой планеты у нас есть, дальше следует семь раз отмерить, и что-то там, но уже не тут, где-то там. Прощаемся потихоньку с вами, наши добрые читатели, и растворяемся в вечности. Слава богу, что удалось не завязнуть в бреду болота симулякров инфополя с прочими разнородными тусовочками, где нет ни истины, ни знаний, ничего настоящего. И слава богу, что на яд эгоцианида удалось выковать вакцину, которую шаг за шагом, люди длинной и доброй воли применят против этой эпидемии. Затем старый мир падёт, капитал будет перераспределён, и человечество войдёт в новую эпоху.

Желаем вам добра, ясности мысли, горящего сердца, больше знаний, счастья, спокойствия, здоровья. Будьте русскими, будьте осознанными, будьте достойными славного звания Человек, не бросайте человека в беде, и знайте, что всё будет хорошо. Будущее принадлежит НАМ.