— Знаешь, теперь, когда прошлая жизнь осталась где-то позади, далеко-далеко, мне она стала казаться какой-то розовой, как весеннее утро без единого облачка. Обиды, которые тогда казались значительными и глубокими, теперь выглядят просто смешными и ничтожными.
Я смотрел на ее сверкавшие во тьме зубы, держал ее руки в своих и радовался тому, что мы вместе.
Нина спохватилась:
— А где Чертыханов?
— Где-то тут.
Я взмахнул рукой в темноту. Нина тихонько свистнула. Чертыханов таким же свистом ответил ей.
— Иди сюда! — позвала она.
Чертыханов выступил из темноты.
— Чего?
— Забирай своего командира и уводи. Ему отдохнуть надо.
Чертыханов тем же путем и с теми же односложными предупреждениями привел меня назад. Я лег на постель из еловых веток, от которых крепко пахло свежей смолой, хвоей. Чертыханов тотчас же уснул: дышал он глубоко, ровно и от усталости шумно, со сдержанным стоном. Я долго не мог заснуть, смотрел в черное небо с расплывавшимися красными лужами зарев и думал… Вспоминались солдаты и офицеры — герои книг, прочитанных мною совсем недавно, перед войной: Ремарк, Хемингуэй, Олдингтон… Они, те герои, называли себя потерянным поколением. Мне нравилась их грусть, их сомнения, страдания, они рассуждали о бессмысленности войны, о загубленных молодых жизнях. Но как не похожа судьба тех людей на наши судьбы! На нашу долю выпала высочайшая задача: отстоять Отечество во что бы то ни стало, ценою жизни. Иначе рабство на многие годы, на столетия…
Слева, километрах в трех от нас, над шоссейной дорогой пролетали вражеские самолеты. Они знали, что и ночью к фронту двигались подкрепления. Развесив зеленоватые фонари, страшные совиные глаза войны, выискивали цели и швыряли бомбы. Гул тупо и нехотя накатывался на рощи, трепал их и где-то вдалеке, в темных чащобах, глох…
Александр Андреев; Берегите Солнце.

Я смотрел на нее и чувствовал, как мысль вдруг очистилась от крови, от убийства, от человеческих болезненных криков, от вражды. Она стала чистой и ясной… Я всегда думал, что счастье есть нечто отвлеченное, зыбкое, неуловимое. Теперь я понял, что счастье у каждого человека свое, оно имеет определенную и прекрасную форму и прекрасную сущность. Счастье — иметь возле себя человека, которого с восторгом любишь, которого ценою своей жизни защищаешь и которым восхищаешься изо дня в день, находя в нем все новые и новые прекрасные черты.

Нина шагала рядом, и я все время чувствовал ее плечо. Изредка наши руки, встретившись как бы нечаянно, долго не размыкались. Ощутив ее тонкие, чуть вздрагивающие пальцы в своей ладони, улавливая во тьме ее улыбку, беспечную, влюбленную и безмолвную, я на какое-то мгновение забывал о том, что мы не одни, что сзади нас движется целая колонна людей, что мы приближаемся к фронту, что нам скоро предстоит вступить в бой. Я был рад, что она со мной сейчас…
— Дима, ты меня любишь? — негромко спросила она.
— Люблю.
— Очень?
— Очень.
— Я тебе не кажусь сентиментальной?
— Нисколько.
— Я счастлива, Дима, — прошептала она, привычно равняя свой шаг с моим. — Знаешь, постоянного счастья не бывает… Не должно быть. Может быть постоянное спокойствие, а счастье — нет. Оно слишком прекрасно, чтобы все время было рядом с человеком. Оно изнурительно… Да, да! Счастье налетает порывами, как вихрь. Оно схватит человека за сердце и сожмет его крепко и сладко-сладко, так что задохнуться можно. Голова кружится, и хочется кричать от восторга!..
Александр Андреев; Берегите Солнце.

"Я вот что думаю. Каждый человек для чего-то на свет родился. Один, чтобы всю жизнь полезное дело творить, другой, чтобы только один раз встать во весь рост и крикнуть: "Вперед!" Это ничего, что он мало прожил. Важно, что он сделал. Важно, что в общую книгу людскую ляжет пусть даже одна его безымянная запятая. Надеюсь, я смогу поставить свою запятую."
*****
Двадцатилетняя медсестра Наталья Качуевская вступила в неравный бой с наступавшими гитлеровцами под Сталинградом в 1942 году. Отдав свою жизнь, спасла от гибели раненых бойцов.

Как резко меняет людей война! В хорошую или в дурную сторону, но обязательно меняет до неузнаваемости. В одних она открывает неведомые им самим залежи ценнейших человеческих качеств, с других сбивает то, что сверкающим слоем лежало на поверхности, оставляя пустое, ничем не прикрытое место…

Я шел по отвоеванной земле, ощущая в себе какую-то огромную силу и правоту. И шаг мой был легок и пружинист, как в момент вдохновения. Мне всегда казалось, что победитель обладает необыкновенной, неотразимой человечной красотой. Освободитель — гуманнейший человек на планете; он освободитель подневольных, он добр, он великодушен, он мститель за содеянное зло. Он красив… Я оглянулся на связных и на разведчиков и улыбнулся от какой-то сердечной преданности им: они шли сторожким шагом, держа наготове автоматы, хорошие, добрые русские ребята, которых война сделала воинами. Я был убежден, что они такими же добрыми пройдут и по чужим землям, по улицам чужих городов, оставляя людям на память свою улыбку и свое крепкое рукопожатие. Им не то что совершать зло, им бы только хватило силы отстоять добро.
Александр Андреев; Берегите Солнце.

Мысль... Как много в этом слове. Здоровая мысль всегда в развитии, всегда в движении, строго вперёд, пусть иной раз и витиевато, и не тривиально. Все тропы сходятся на вершине. Здоровая мысль всегда обогащает себя лучшим, что есть в мировой научной и культурной сокровищнице, отметая гниющее прочь. И пока слабые мира сего живут прошлым, люди длинной и доброй воли выявили единственно верное ядро Новой планеты, её исток и движущую силу — быть Человеком. И не бросать Человека в беде. Два источника и две составные части идеологии справедливости. Все остальные хитровыеденные конструкции холопов локальных/глобальных мальчиков в дорогих костюмах — всего лишь пыль в глаза, попытки сохранить старый мир, который рушится на наших глазах. Живите настоящим, зрите в будущее, братья и сёстры, берегите друг друга, и учитесь. Фундамент Новой планеты — это прежде всего знания, горящие сердца и ясные мысли. Продолжаем Путь к воссоединению, возрождению и восхождению наших народов. Победа будет за нами. Всё будет хорошо.
ps. Старое видео и подводка . Мы же предупреждали срачносборище, селюков и прочих внутренних червей, паразитирующих на войне и трагедии народной. Паразиты посчитали себя самыми умными, давно попутав берега. Чтож... Двум бомжихам, воронежским националистам, крымским либерахам, иже с ними приготовиться. Страшно? а?А?:) Ждите. По делам каждому воздастся. Спасибо всем, кто вычищает внутренних врагов Руси🤝🏻 А внешние уже проиграли.
pps. Давно заметили кружение разнородных паразитов рядом с участниками наших проектов. 1)шавки могут подсматривать, но полной картины им не увидеть, ибо умишки этих заурядны и профнепригоды. Этот проект всего лишь обходной манёвр в движениях иного рода. 2)со временем данный проект канет в Лету, по мотивам дзен канала. Все, кому надо— нашу линию увидели, иные же нам не интересны.3) наши творческие объединения не интересует власть, деньги, лавки и прочие конструкции экономики услуг. 4) всё, что мы делаем — мы делаем добровольно и по долгу совести, по долгу гражданскому и солдатскому. Не идём на компромиссы и полумеры. Все выявленные шавки мгновенно отсекаются вон.5) взаимоотношения народа и государства — дело добровольное. И с мальчиков, кто нам рассказывает, кто/что/и кому должен, спрашиваться будет в сто крат. А то шибко многое из себя строят. Народу определять мгновения грядущего нашей Родины-Матери, а также будущее единой планеты, и только лишь ему. Всем нашим — мира и добра✊🏻

7 ноября выйдет заключительное видео от наших творческих объединений под этот трек, смонтированное около года назад. Эти мантры с мгновениями грядущего таки прошли испытание временем. Двигайся/двигайся, братик иль сестричка. Главное — кто ты внутри.
зы: синька-зло, наркота-абсолютное зло. книга и кувалда—эт заебись.

Первая и последняя рейв дискотека мантрами радикального шансона, посвящённая эпичному завершению наших проектов. УРА! Хотели пригласить за дискошар главного горилыча ордэна, но так и не смогли в ритмах низшей медитации подододобрать нужных букв. Сегодня кстати хэллоувин, день, когда силы Света в очередной раз сокрушат мрак. С чем всех и поздравляем. Треки кстати одного гнома из страны с которой мы активно воссоединяемся, что не помешало нам, смонтировать в своё время под его музыку движения серьёзных братиков. Россия страна многогранная, непредсказуемая и прекрасная. Мы не воюем с народами. Мы их оСВОбождаем. на заметку всяким селюковским аналитикам, считающим, что просчитали житие-бытие на Руси. Вся гниющая инфожижа и прочие симулякры всего лишь ширма, за кулисами которой зреет нечто действительно потрясающее. Деловые люди /когда и если захотят/скорооченьскоро выкуют такую политсилу, что все предыдущие в нашей истории, нервно закурят в сторонке, как Макконахи в настоящем детективе. Просто иной раз так лень, так лень. На заметку соединённым штатам войны какбе. У нас есть и дедушка Ленин, и Пётр1, и Грозный и многие тысячи других людей, озаряющих наш Путь, указывающих своими дланями вперёд – выебать старый мирок, и построить Новую планету. Так оно всё и будет.

На середине бульвара меня остановила музыка: во втором этаже дома кто-то играл на рояле; мне представился седой профессор, отрешенный от житейской суеты, от событий, от опасностей. Он играл Рахманинова. Звуки вырывались в приоткрытое окно, летели в ночь, в ненастную темень, утверждая торжество жизни над смертью… Из глубины комнаты, как будто бы из далекой мглы, робко пробивался слабо колеблющийся свет, как от пламени свечи.

… — Чертыханов подошел, автомат поперек груди, пилоточка на затылке, лицо, омытое водяной пылью, лоснилось; он указал на окно, откуда неслись бурные и отчетливые аккорды.
— Видать, золотой характер у человека: заслонился от войны своей музыкой, и живет, и счастлив небось…

— Ай-ай-яй, — проговорил Чертыханов, сокрушаясь. — Как будто вымер город. Как будто и жизни в нем совсем нет.
— А знаешь, что собирается сделать Гитлер с нашей Москвой?
Прокофий приостановился.
— Что?
— Вот что: «Проведены необходимые приготовления к тому, чтобы Москва и ее окрестности были затоплены водой. Там, где стоит сегодня Москва, должно возникнуть огромное море, которое навсегда скроет от цивилизованного мира столицу русского народа…» Понятно? Это из его приказа.
— Эх, паразит! — изумленно воскликнул Прокофий. — Как замахнулся… А ведь, пусти его в Москву, он и вправду приведет в исполнение свой приговор. Как по нотам. У него рука не дрогнет. Ну и злодей!.. — Чертыханов, приподняв голову, окинул взглядом памятник Пушкину; поэт одиноко стоял в сыром осеннем сумраке, склонив непокрытую голову, и думал грустную думу о судьбе Отечества, которому нанесен страшный удар в самую грудь.
— Вот, Александр Сергеевич, — произнес он, обращаясь к памятнику, какие дела случаются на свете… Думал ли ты, что такая беда захлестнет нашу белокаменную?.. Как там у него сказано, товарищ капитан: «Иль мало нас?..» Не помню…
Я прочитал:

Иль мало нас?
Или от Перми до Тавриды,
От финских хладных скал до пламенной Колхиды,
От потрясенного Кремля
До стен недвижного Китая.
Стальной щетиною сверкая,
Не встанет русская земля?

— Встала, Александр Сергеевич, — сказал Чертыханов негромко. Поднялась во весь рост!
Александр Андреев; Берегите Солнце.

Я окинул друзей внимательным взглядом: Саня Кочевой, как всегда в минуты возбуждения и взволнованности, шагал от стены до стены, рывком головы откидывал назад волосы, часто и тревожно — без причины — поглядывал на часы, сверкал фарфоровой чистотой белков: Никита тихо покуривал, и сквозь редкий дымок просвечивался насмешливый и хитроватый блеск его глаз; Нина стояла возле пианино, и белое платье ее на фоне черной полировки ослепляло; Лена сидела в кресле и, заслонив нижнюю часть лица книгой, с любопытством следила за нами, уже другими, совсем взрослыми, непохожими на тех подростков с хохолками на макушке, какими мы были в школе ФЗУ; Тоня настороженно молчала, словно чутко прислушивалась к самой себе. Я оглядел их всех и подумал о том, что время, события, жизнь связали нас в один узел, который бессильна разрубить даже смерть. За плечами у нас не такая уж длинная череда лет — на пальцах можно пересчитать, — а воспоминания, чувство преданности друг другу теснили грудь.
Перед моими глазами явственно пронеслось недавнее прошлое:

суматоха общежития, черный хлеб и сладкий кипяток в жестяных кружках; субботники по выгрузке угля для заводской ТЭЦ; лыжные вылазки; первый поцелуй Лены Стоговой в зимний вечер на лесной заснеженной поляне, фиолетовой и будто выпуклой от лунного сияния;

знакомство с Ниной Сокол; стремление в Испанию для защиты республики от фашизма; первая роль в кино; страдания, причиненные мне Ириной Тайнинской, мучительные размышления над своей судьбой, над жизненным призванием…

И вместе со всем этим тревожило сердце ни на минуту не остывающее чувство ожидания чего-то неиспытанного и ужасного, что может сломать наши замыслы, испепелить самую жизнь. Это «что-то» двигалось неотвратимо, и История предопределила встречу с этим неотвратимым именно моему поколению. И вот оно, мое поколение, сшиблось с бедой грудь в грудь.

Представились ночи и дни в смоленских лесах, переправа через Днепр, прорыв из вражеского кольца… Сколько наших сложили свои головы… Капитан Суворов, Сычугов, Чернов, Хохолков, похожий на Есенина пулеметчик Суздальцев, Ворожейкин…

Дима Уткин, Миша Гудков... и многие, многие тысячи братьев и сестёр...

Я позабыл, где нахожусь. Меня как будто окружили со всех сторон мои товарищи, я видел набегающие на нас серо-зеленые мундиры фашистов, я видел их открытые, орущие рты и стрелял в эти рты из клокочущего пулемета…
Серо-зеленые мундиры вдруг заслонились белым облаком — ко мне подошла Нина. Руки мои дрожали, спину обсыпали колючие мурашки, как во время боя…

— Никита встал и, обращаясь к Нине и ко мне, проговорил, прикрывая торжественность момента и значительность речи шутливым тоном: — Ну, дети, возьмитесь за ручки. Так… Идти вам рука об руку, дорогие мои, долго, до самого жизненного финиша. Запаситесь терпением и любовью друг к другу до конца пути… — Постепенно шутливость его исчезла. — Мы знаем, какие беды и какие опасности ждут вашу любовь впереди. Но пусть она живет! Должна жить во что бы то ни стало, не страшась ни злости врагов, ни огня взрывов, ни самой смерти! Любовь должна выстоять! — Никита крикнул, ожесточаясь: — Фашизм будет уничтожен! Любовь должна жить вечно! — И, может быть, в этот момент перед его взором возник страшный миг расстрела, тесные объятия могилы, он ощутил вновь тот жгучий порыв к жизни, и от ярости и напряжения на глазах у него выступили слезы; взмахнув рукой, Никита сильно стиснул кулак — тонкий бокал хрустнул, и на стол, на тарелки плеснулось вино. Как бы опомнившись, он разжал пальцы. Тоня осторожно сняла осколки и вытерла его ладонь салфеткой. Никита виновато улыбнулся.

Мы пили за любовь и за дружбу, мы шумели и целовались, переполненные нежностью друг к другу, и, вспоминая смешные истории, оглушительно хохотали. Мы как будто страшились пристать к берегу и неслись по той бурной реке через пороги и перекаты. Мы старались всячески заглушить в себе мысли о том, что в этот момент в подмосковных березовых рощах поют пули, со стоном выхватываются взрывами деревья, взлетают вверх корнями и с треском, со стоном падают на мокрую землю; кто-то в кромешной осенней тьме, по липкой грязи ползет в разведку, кто-то роет окопчик, чтобы утром легче было стоять перед вражеским натиском, и кто-то, вскрикнув в последний раз, падает навзничь, простроченный огненной очередью… Нам не хотелось об этом думать.
Казалось, веселью не будет конца, казалось, мы без устали протанцуем всю ночь, а затем, как это бывало раньше, выйдем утром на улицу, и встретит нас синее небо, молодое солнце.

Александр Андреев; Берегите Солнце.