Умер мой любимый Дэвид Линч. Спасибо этому прекрасному мастеру.

Сегодня день поэзии, поздравляю всех причастных к ней! И сегодня же я дописала стихотворение, которое рождалось очень долго. С лёгким сердцем наконец им делюсь

* * *
Пух залетает в окно и остаётся ребёнком моего дома.
Всяким ребёнком, тобой и твоим братом,
самым светлым лицом.
Всё когда-нибудь начинается снова
И здесь (как светало) - опять началось:
Зимы белизна,
Бога детское покрывало.
Кто сказал бы, зачем движим день
и дыханием водит..
Говорили — для слов,
А метели без слов, но летят,
мир покачивая в колыбели.
Ты печалился много (и верил всерьез):
"Если были бы люди, как роща берёз –
Белоствольны и бéлы,
не умели ответить,
Если б жили жар-птицы на свете".
Как у рыбы болел плавничок –
в тебе болит лето.
Я гляжу:
Ты мой друг, и мой брат,
мягкий пух и цветущая крона,
словно родом от нежных жизни начáл.
Я пишу для тебя своё
обещание-слово:
И война имеет судьбу цветка,
И ты ещё очень мал

____ Посвящается Д.В.

В моем теле ощущение
переворачивается как гимнастка —
и возникает сдержанное атлетическое высказывание
о борьбе
и великой слабости жить.
Но даже сдержанность мне не по силам.
Когда-то в начале себя
наши силы виделись нам большими — больше, чем было бы приличным произнести вслух.
Но теперь, спустя многие годы и засохшие букеты цветов,
моя усталость оказалась лучшим, что было во мне,
твоя усталость — главным, что я видела в человеке.
Сколько раз мне случалось
не прийти, не тронуть руки — столько люди не произносят
"я имел в виду совсем другое"
за всю свою жизнь.
Мне давно уже кажется,
что трусость перед мечтой
ничуть не хуже её достижения —
она больше знакома ребёнку.
Ребёнку, мальчику, скамейке в саду стариков.
Мне — мне — мне.
(а тебе?)
Один святой жеребенок
хотел бы бегать,
но вместо этого лёг и больше не встал —
так он говорил тебе: "Я узнал и простил тебя первым"
Не оставь меня — первым.
Разворачивая свою жизнь, всякую жизнь любого,
мне хотелось признать и оплакать
каждое невиновное поражение (сначала - своё),
наше общее счастье для всех.
А когда всё-таки ты уйдёшь, или я уйду,
пусть мы не запомнимся — стройными, победившими.
Останемся самым общим, напрасным:
тем, кто не смог, не смотрел, упустил,
засохшей травой, одиноко упавшей берёзой,
И тогда, в этом детском прощении,
мы наконец станем с тобой неодиноки.
И наша слабость излéчится
— учительской нежностью.

Съездила в Армению и романтично постояла с развевающейся шляпой на ветру. Так закончился мой май

Последние несколько месяцев у меня были и очень напряжёнными, и во многом - печальными. Надеюсь, этот период уже кончается, и тем приятнее думать, что вот уже начинается новый, благодаря такой радостной новости: в литературном журнале Формаслова вышла моя первая поэтическая подборка! Спасибо большое чудесному редактору Михаилу Квадратову, а также Борису Кутенкову, которые уделили своё внимание моим стихам, а Михаил ещё и посчитал возможным опубликовать их! Это для меня и важно, и просто приятно.

Подборочка тут:
https://formasloff.ru/2025/08/15/elizaveta-markashova-telesnaja-forma-pechali/

Цветам не нужны истории,
чтобы расти и умирать в поле.
Как они не нужны разлившимся вокруг детям –
громким, звенящим, всегда не нашим.
А мне почему-то — опять нужны.
Мне опять нужен полный подсолнух,
будто выпал из моих рук
ряд берёзовых слов,
слов-берёзок оконных
Может быть, я без них проживу как-нибудь.
Как привычно живу без всего, что когда-то
было цветом во мне
и по-детски болело.
Моё бедное, белое тело
повзрослело сегодня — и в грудь бересты
как в родное лицо посмотрело.
Так взрослеют все дети —
и ты был среди них,
и как будто бы только вчера потерялся в вагоне
(этот общий наш поезд опять у меня вместо сердца стучит),
ты стоишь как цветок
и не можешь узнать дверь купе,
за которой твоя (этот свет) молодая мама сидит. 
Почему мы остались без них?
Ни родителей, ни детей,
Ни связующих слов от берёзы до смерти берёзы.
Так распускается, освободившись от нас, эта жизнь.
Так ты открываешь своё последнее одиночество.
Но я верю,
что проезжая в июле на поезде
мимо быстро летящих в прошлое полей,
тебе всегда будет видно одно:
подсолнухи, ты ребёнок, подсолнухи, ты ребёнок, подсолнухи

Я иду через зиму, как идут с детским сердцем
через мягкий рождественский снег.
И высокие перьевые подушки спасают меня от всего:
всех печалей, которые успели со мной случиться,
всех засиявших удач.
Горбатые хлопковые облака,
моя щемящая радость, квартира бабушки,
Последнее игрушечное обещание мира.
Слова между перьями
тихо осы'пались.
Белый снег и маленький робот-доставщик
уходят куда-то перед рассветом –
он их не утешает.

А что мне сделать с этим звуком,
которого и я не знаю?
Обычным утром мальчик вышел со двора —
и не заметил Машу,
кошку Дуню,
боль по отцу (мой Александр),
отца
но он заметил собственную радость
пусть и не знал, над чем она была

И больше мы не знаем, что нас ждёт,
но это поле — будет

Когда внутри себя я перестаю ощущать
что-то вроде надежды
или лепет и ритм стихов,
дни становятся длиннее, чем они бывают
зелёным и самым глубоким летом —
настолько это молчание непроходимо.
И мне бы хотелось узнать
– происходит ли это с каждым?
Молчит ли внутри себя всякий — поэт, мать, директор завода —
как замученный, оставленный молоток
Раньше на нас летел снег, как перьевой дом, падающий на всё наше юное, школьное счастье
Теперь это просто жизнь происходит,
и ты вроде бы не виноват.
Но та твоя новогодняя игрушка засияет ли жизнью для тебя снова?
Случится ли не молчание, а эта другая, живая речь
с нами ещё хотя бы один раз?
Конечно, засияет, случится
Собери свою усталость и положи в баночку
Молчание не будет вечным
Смотри:
разве это не оранжевый апельсин
внутри меня
разворачивается.
Да, всё уже возвращается
к привычному возможному счастью
Я дописываю блестящими игрушками стихи,
а мать и директор завода целуют свои руки

Миша Войкин придумал интересную концепцию поэтического фотожурнала, и мы с Джармиком оказались в нём! Спасибо!