Мой дом, который построил не я,
Распылился по ветру
Ушел в землю
В моих руках не задержится пташка
Ни живая, ни мёртвая
(пой, пой вместе с нами)
У ограды мне нравилось наблюдать
Как женщины наклоняются к
Детям, цветам, колготкам
Мне нравилось, мне многое нравилось
И был я собранным
Как солдат, как букет
Не знал, зачем глупый старик
День за днем отпускает всю
Пойманную рыбу
А теперь
Я опустил ладони в воду
И гоню всех этих рыб
(отсюда)
Может, они найдут
Дорогу к своему рыбьему счастью

Когда два месяца не писал в свой канал, который собирался вести регулярно. Но вот силы во мне вновь свежи и я попробую снова !

Хочу поделиться прекрасным местом, которое я встретила на просторах Армении. Но как будто на самом деле это было и не в ней

У этого дома не было печали своей -
моя была
Бог знает, для чего все мы жили,
Разгребали сугробы с утра –
старого снега труд,
белый стих
или пёс
Я в цветке первым видела стебель
Я считаю, что это важно,
и не знаю других языков,
кроме живородящей печали
В каждой новорождённой пчёлке
распределяется мой уход
(потому цветы молчаливы)
Ты, вспомни:
твой ребёнок был смел, и заплакал
лишь после рожденья
Но кто-то заплакал о нём
ещё до
За века, за версту – их уже не отыщешь
(цветы: "Все пропали")
Печаль была раньше – словесности, медных орудий
Творила задолго до стен

Я очень люблю Якоба Бёме. Это немецкий христианский мистик, но в текстах, по-моему, - чистый поэт:

"Когда же дерево становится старым, так что ветви его засыхают и сок не может больше подниматься в вышину, то внизу, вкруг ствола, вырастает много зеленых веточек, под конец также и на корне, и они прославляют старое дерево, так как оно тоже было прекрасной зеленой веточкой и деревцем и теперь состарилось."

СТЕКЛЯННЫЙ ЗВЕРИНЕЦ

Родительский вздох длился дольше
Знал больше
Я только это запомнил,
а всё остальное забыл
И чью-то тугую тревогу
Мою ли, твою, афалины?
Я был оловяный солдатик
огромного красного мира,
бессильного слова
итог,
чудный сад
Я слышал, все знают,
что стало со мной,
что будет и было со мной
Скажи мне хоть год?
И сколько бы звезд ни сходилось на небе
И сколько бы снег ни тонул
Я хрупкость, которой
- позволь только вспомнить -
да
ей под сапогами хрустеть

Умер мой любимый Дэвид Линч. Спасибо этому прекрасному мастеру.

Сегодня день поэзии, поздравляю всех причастных к ней! И сегодня же я дописала стихотворение, которое рождалось очень долго. С лёгким сердцем наконец им делюсь

* * *
Пух залетает в окно и остаётся ребёнком моего дома.
Всяким ребёнком, тобой и твоим братом,
самым светлым лицом.
Всё когда-нибудь начинается снова
И здесь (как светало) - опять началось:
Зимы белизна,
Бога детское покрывало.
Кто сказал бы, зачем движим день
и дыханием водит..
Говорили — для слов,
А метели без слов, но летят,
мир покачивая в колыбели.
Ты печалился много (и верил всерьез):
"Если были бы люди, как роща берёз –
Белоствольны и бéлы,
не умели ответить,
Если б жили жар-птицы на свете".
Как у рыбы болел плавничок –
в тебе болит лето.
Я гляжу:
Ты мой друг, и мой брат,
мягкий пух и цветущая крона,
словно родом от нежных жизни начáл.
Я пишу для тебя своё
обещание-слово:
И война имеет судьбу цветка,
И ты ещё очень мал

____ Посвящается Д.В.

В моем теле ощущение
переворачивается как гимнастка —
и возникает сдержанное атлетическое высказывание
о борьбе
и великой слабости жить.
Но даже сдержанность мне не по силам.
Когда-то в начале себя
наши силы виделись нам большими — больше, чем было бы приличным произнести вслух.
Но теперь, спустя многие годы и засохшие букеты цветов,
моя усталость оказалась лучшим, что было во мне,
твоя усталость — главным, что я видела в человеке.
Сколько раз мне случалось
не прийти, не тронуть руки — столько люди не произносят
"я имел в виду совсем другое"
за всю свою жизнь.
Мне давно уже кажется,
что трусость перед мечтой
ничуть не хуже её достижения —
она больше знакома ребёнку.
Ребёнку, мальчику, скамейке в саду стариков.
Мне — мне — мне.
(а тебе?)
Один святой жеребенок
хотел бы бегать,
но вместо этого лёг и больше не встал —
так он говорил тебе: "Я узнал и простил тебя первым"
Не оставь меня — первым.
Разворачивая свою жизнь, всякую жизнь любого,
мне хотелось признать и оплакать
каждое невиновное поражение (сначала - своё),
наше общее счастье для всех.
А когда всё-таки ты уйдёшь, или я уйду,
пусть мы не запомнимся — стройными, победившими.
Останемся самым общим, напрасным:
тем, кто не смог, не смотрел, упустил,
засохшей травой, одиноко упавшей берёзой,
И тогда, в этом детском прощении,
мы наконец станем с тобой неодиноки.
И наша слабость излéчится
— учительской нежностью.