Ioan Culianu - Eros and Magic in the Renaissance (1987)
"The originality of an era is not measured by the content of its ideological systems but rather by its “selective will,” that is, according to the interpretive grille it interposes between preexisting contents and their “modern” treatment. The passing of a message through the hermeneutic filter of an era produces two results of a semantic kind: the first, aiming at the very organization of the cultural structure of the time and hence located outside it, is set forth as a complex and subtle mechanism of emphasis or, on the contrary, of suppression of certain ideological contents; the second, which operates in the very interior of the cultural structure, is set forth as a systematic distortion or even a semantic inversion of ideas which pass through the interpretive grille of the era.
All of this means that the crowning wish of the historian of ideas is not, or should not be, to define the ideological contents of a given period, which are fundamentally recursive in nature, but to glimpse its hermeneutic filter, its “selective will,” which is, at the same time, a will to distort.
An ideology can be described; a system of interpretation – the only one that counts because it alone can show what the originality of one cultural moment in time relative to every other is capable of – is imperceptible. An implicit if not a hidden presence but also an objective and ineluctible one, it is revealed stealthily in all its complexity only to immediately escape the observation of the investigator. In order for him to practice the history of ideas, he is called upon to see not only what is preeminently revealed, the ideas themselves, but precisely that which is not revealed, the hidden threads that link ideas to the invisible will of the time, their producer. Ideas are seen by everyone; the historian of ideas is supposed to look in the wings, to contemplate another aspect of the theater, the stage seen from within"
Pp. 11-2
Cf. Jeffrey Kripal & Bertrand Méheust on concepts butoirs
"The originality of an era is not measured by the content of its ideological systems but rather by its “selective will,” that is, according to the interpretive grille it interposes between preexisting contents and their “modern” treatment. The passing of a message through the hermeneutic filter of an era produces two results of a semantic kind: the first, aiming at the very organization of the cultural structure of the time and hence located outside it, is set forth as a complex and subtle mechanism of emphasis or, on the contrary, of suppression of certain ideological contents; the second, which operates in the very interior of the cultural structure, is set forth as a systematic distortion or even a semantic inversion of ideas which pass through the interpretive grille of the era.
All of this means that the crowning wish of the historian of ideas is not, or should not be, to define the ideological contents of a given period, which are fundamentally recursive in nature, but to glimpse its hermeneutic filter, its “selective will,” which is, at the same time, a will to distort.
An ideology can be described; a system of interpretation – the only one that counts because it alone can show what the originality of one cultural moment in time relative to every other is capable of – is imperceptible. An implicit if not a hidden presence but also an objective and ineluctible one, it is revealed stealthily in all its complexity only to immediately escape the observation of the investigator. In order for him to practice the history of ideas, he is called upon to see not only what is preeminently revealed, the ideas themselves, but precisely that which is not revealed, the hidden threads that link ideas to the invisible will of the time, their producer. Ideas are seen by everyone; the historian of ideas is supposed to look in the wings, to contemplate another aspect of the theater, the stage seen from within"
Pp. 11-2
Cf. Jeffrey Kripal & Bertrand Méheust on concepts butoirs
"Добрый Ваньюшка! Помнишь ли ты, как мы пили водку из самовара и, играя на гуслях, читали вслух Э. Гуссерля!" (как легко догадаться, Д. Галковский; пародирует Флоренского)
Jeffrey Kripal - Authors of the Impossible: The Paranormal and the Sacred (2011)
Historians of psychology generally acknowledge Puységur’s role in “the discovery of the unconscious,” but they usually relegate this role to a subordinate one, to that of a catalyst, as Henri Ellenberger put it in his famous study. For Méheust, this is an inappropriate reading-backwards, an illegitimate adoption of a later ideology that is then anachronistically imposed on an earlier system that did not subscribe to the rules and limitations of the later ideology. And indeed, Puységur’s magnetic sleep, much like Myers’s subliminal Self, was no Freudian unconscious. This was a form of mind of immense metaphysical proportions and astonishing psychical abilities. Accordingly, authors like Méheust and Adam Crabtree reject the notion that Puységur’s magnetic sleep was somehow an ill-formed or incomplete version of a later Freudian psychoanalysis. Rather, Méheust argues, Freud’s psychoanalysis acted in effect as a “Guardian of the threshold”, a compromise-formation that, by incorporating, refashioning, and domesticating select aspects of these new models of the psyche, rendered them relatively harmless to the reigning materialism and scientism of the day. In one of Méheust’s most striking images, psychoanalysis was a kind of “back fire” (contre-feu) set in the hills to stop the spread of an approaching metaphysical blaze. The image is nearly perfect, as it suggests, correctly in my opinion, that psychoanalytic theory participated in the same fiery nature of that which it battled and finally stopped.
Méheust also points out, again correctly in my opinion, that an epistemological system like that of psychoanalysis grants very particular insights that the earlier mesmeric and magnetic models simply could not (e.g., oedipal and libidinal dynamics), even as the earlier models granted very particular insights that psychoanalysis could not (e.g., telepathy and the subliminal Self). Freud thus opened the Western world up to a “new continent” of the psyche with features ignored by the earlier models and now intricately described with what Méheust calls a kind of hallucinatory precision: enter the domains of the primary processes, the archaic, and the infantile. One of the results of Freud’s stunning success, however, was that the earlier discoveries of the magnetists and psychical researchers were effectively overshadowed. Eventually, they more or less disappeared. There is no “free lunch” for Méheust, then, no perfect system. Every system, any system, conceals as it reveals and reveals as it conceals. As Fort once put it so precisely, to “save” one class of data is inevitably to “damn” another: “To have any opinion, one must overlook something.”
This, then, is a story of more than a forgetting, more than a simple suppression. For, as we see here with psychoanalysis, Méheust argues that major twentieth-century intellectual movements incorporated aspects of psychical research, but primarily as a strategy to resist them, to stop them in their tracks, as it were. In this way, these movements functioned like those immense padded stops at the end of a train line that are designed to stop the momentum of a moving locomotive in an emergency. Méheust defines these “stop concepts” (concepts butoirs) as “notions which, no doubt possessing an incontestable heuristic power, have at the same time a strategic function, that of limiting, by tacit convention, an obscure domain of experience, thus stopping the flight of thought into the unknown” In effect, such concepts function on a cultural level as means to stop a moving “train of thought.” They are defense mechanisms invoked by the internal logic of a social system in a cognitive or metaphysical emergency.
⬇️
Historians of psychology generally acknowledge Puységur’s role in “the discovery of the unconscious,” but they usually relegate this role to a subordinate one, to that of a catalyst, as Henri Ellenberger put it in his famous study. For Méheust, this is an inappropriate reading-backwards, an illegitimate adoption of a later ideology that is then anachronistically imposed on an earlier system that did not subscribe to the rules and limitations of the later ideology. And indeed, Puységur’s magnetic sleep, much like Myers’s subliminal Self, was no Freudian unconscious. This was a form of mind of immense metaphysical proportions and astonishing psychical abilities. Accordingly, authors like Méheust and Adam Crabtree reject the notion that Puységur’s magnetic sleep was somehow an ill-formed or incomplete version of a later Freudian psychoanalysis. Rather, Méheust argues, Freud’s psychoanalysis acted in effect as a “Guardian of the threshold”, a compromise-formation that, by incorporating, refashioning, and domesticating select aspects of these new models of the psyche, rendered them relatively harmless to the reigning materialism and scientism of the day. In one of Méheust’s most striking images, psychoanalysis was a kind of “back fire” (contre-feu) set in the hills to stop the spread of an approaching metaphysical blaze. The image is nearly perfect, as it suggests, correctly in my opinion, that psychoanalytic theory participated in the same fiery nature of that which it battled and finally stopped.
Méheust also points out, again correctly in my opinion, that an epistemological system like that of psychoanalysis grants very particular insights that the earlier mesmeric and magnetic models simply could not (e.g., oedipal and libidinal dynamics), even as the earlier models granted very particular insights that psychoanalysis could not (e.g., telepathy and the subliminal Self). Freud thus opened the Western world up to a “new continent” of the psyche with features ignored by the earlier models and now intricately described with what Méheust calls a kind of hallucinatory precision: enter the domains of the primary processes, the archaic, and the infantile. One of the results of Freud’s stunning success, however, was that the earlier discoveries of the magnetists and psychical researchers were effectively overshadowed. Eventually, they more or less disappeared. There is no “free lunch” for Méheust, then, no perfect system. Every system, any system, conceals as it reveals and reveals as it conceals. As Fort once put it so precisely, to “save” one class of data is inevitably to “damn” another: “To have any opinion, one must overlook something.”
This, then, is a story of more than a forgetting, more than a simple suppression. For, as we see here with psychoanalysis, Méheust argues that major twentieth-century intellectual movements incorporated aspects of psychical research, but primarily as a strategy to resist them, to stop them in their tracks, as it were. In this way, these movements functioned like those immense padded stops at the end of a train line that are designed to stop the momentum of a moving locomotive in an emergency. Méheust defines these “stop concepts” (concepts butoirs) as “notions which, no doubt possessing an incontestable heuristic power, have at the same time a strategic function, that of limiting, by tacit convention, an obscure domain of experience, thus stopping the flight of thought into the unknown” In effect, such concepts function on a cultural level as means to stop a moving “train of thought.” They are defense mechanisms invoked by the internal logic of a social system in a cognitive or metaphysical emergency.
⬇️
⬆️
By far, Méheust’s most extensive and analyzed example here is again psychoanalysis, particularly in its notion of the unconscious and its methods of dream interpretation. Personally speaking now, I find this view of psychoanalysis as a kind of cultural shock zone before a psychical challenge especially convincing, as it helps me to relate what are essentially two opposite and seemingly exclusive views of psychoanalysis: one, about which I have written a great deal, as a kind of secular mysticism that is uniquely suited to the interpretation of mystical literature (especially erotic mystical literature); the other, by far the more orthodox reading, as a purely materialist and reductionistic method that has no place in its worldview for the mystical or the paranormal. What Méheust does, for me anyway, is show how both of these positions are true, how psychoanalysis, in effect, comes to be between the two competing worldviews, acting as a buffer or stop zone between them. This seems exactly right to me.
Pp. 220-2
Cf. Ioan Culianu on selective will
By far, Méheust’s most extensive and analyzed example here is again psychoanalysis, particularly in its notion of the unconscious and its methods of dream interpretation. Personally speaking now, I find this view of psychoanalysis as a kind of cultural shock zone before a psychical challenge especially convincing, as it helps me to relate what are essentially two opposite and seemingly exclusive views of psychoanalysis: one, about which I have written a great deal, as a kind of secular mysticism that is uniquely suited to the interpretation of mystical literature (especially erotic mystical literature); the other, by far the more orthodox reading, as a purely materialist and reductionistic method that has no place in its worldview for the mystical or the paranormal. What Méheust does, for me anyway, is show how both of these positions are true, how psychoanalysis, in effect, comes to be between the two competing worldviews, acting as a buffer or stop zone between them. This seems exactly right to me.
Pp. 220-2
Cf. Ioan Culianu on selective will
Ioan Culianu - Eros and Magic in the Renaissance (1987)
Let us suppose that A is a multiple individual, a crowd with uniform reactions. B is a prophet, the founder of a religion, or a political leader, who, using magic techniques of persuasion, subjugates A. His techniques, like those of the physician, are equally admissible since, by gaining the social consensus, our manipulator himself dictates the rules of society.
Three hypostases: magician, physician, prophet. They are indissolubly bound together and have no precise line of demarcation. The “psychoanalyst” is also a member of the group, his sphere of action being confined to the illicit and the superhuman.
Along with specialization and delimitation of skills, we would tend to say that the two other practitioners of Bruno’s magic, the actual magician and the prophet, have now vanished. More probably, however, they have simply been camouflaged in sober and legal guises, the analyst being one of them and, after all, not the most important. Nowadays the magician busies himself with public relations, propaganda, market research, sociological surveys, publicity, information, counterinformation and misinformation, censorship, espionage, and even cryptography – a science which in the sixteenth century was a branch of magic. This key figure of our society is simply an extension of Bruno’s manipulator, continuing to follow his principles and taking care to give them a technical and impersonal turn of phrase. Historians have been wrong in concluding that magic disappeared with the advent of “quantitative science.” The latter has simply substituted itself for a part of magic while extending its dreams and its goals by means of technology. Electricity, rapid transport, radio and television, the airplane, and the computer have merely carried into effect the promises first formulated by magic, resulting from the supernatural processes of the magician: to produce light, to move instantaneously from one point in space to another, to communicate with faraway regions of space, to fly through the air, and to have an infallible memory at one’s disposal. Technology, it can be said, is a democratic magic that allows everyone to enjoy the extraordinary capabilities of which the magician used to boast.
On the other hand, nothing has replaced magic on its own terrain, that of intersubjective relationships. To the extent they have an operational aspect, sociology, psychology, and applied psychosociology represent, in our time, indirect continuations of magic revived.
What could be hoped for through knowledge of intersubjective relationships?
A homogeneous society, ideologically healthy and governable. Bruno’s total manipulator takes upon himself the task of dispensing to subjects a suitable education and religion: “Above all it is necessary to exercise extreme care concerning the place and the way in which someone is educated, has pursued his studies, under which pedagogies, which religion, which cult, with which books and writers. For all of that generates, by itself, and not by accident, all the subject’s qualities” (De Magia, LII). Supervision and selection are the pillars of order. It is not necessary to be endowed with imagination to understand that the function of Bruno’s manipulator has been taken into account by the State and that this new “integral magician” has been instructed to produce the necessary ideological instruments with the view of obtaining a uniform society .
Is the Western State, in our time, a true magician, or is it a sorcerer’s apprentice who sets in motion dark and uncontrollable forces?
⬇️
Let us suppose that A is a multiple individual, a crowd with uniform reactions. B is a prophet, the founder of a religion, or a political leader, who, using magic techniques of persuasion, subjugates A. His techniques, like those of the physician, are equally admissible since, by gaining the social consensus, our manipulator himself dictates the rules of society.
Three hypostases: magician, physician, prophet. They are indissolubly bound together and have no precise line of demarcation. The “psychoanalyst” is also a member of the group, his sphere of action being confined to the illicit and the superhuman.
Along with specialization and delimitation of skills, we would tend to say that the two other practitioners of Bruno’s magic, the actual magician and the prophet, have now vanished. More probably, however, they have simply been camouflaged in sober and legal guises, the analyst being one of them and, after all, not the most important. Nowadays the magician busies himself with public relations, propaganda, market research, sociological surveys, publicity, information, counterinformation and misinformation, censorship, espionage, and even cryptography – a science which in the sixteenth century was a branch of magic. This key figure of our society is simply an extension of Bruno’s manipulator, continuing to follow his principles and taking care to give them a technical and impersonal turn of phrase. Historians have been wrong in concluding that magic disappeared with the advent of “quantitative science.” The latter has simply substituted itself for a part of magic while extending its dreams and its goals by means of technology. Electricity, rapid transport, radio and television, the airplane, and the computer have merely carried into effect the promises first formulated by magic, resulting from the supernatural processes of the magician: to produce light, to move instantaneously from one point in space to another, to communicate with faraway regions of space, to fly through the air, and to have an infallible memory at one’s disposal. Technology, it can be said, is a democratic magic that allows everyone to enjoy the extraordinary capabilities of which the magician used to boast.
On the other hand, nothing has replaced magic on its own terrain, that of intersubjective relationships. To the extent they have an operational aspect, sociology, psychology, and applied psychosociology represent, in our time, indirect continuations of magic revived.
What could be hoped for through knowledge of intersubjective relationships?
A homogeneous society, ideologically healthy and governable. Bruno’s total manipulator takes upon himself the task of dispensing to subjects a suitable education and religion: “Above all it is necessary to exercise extreme care concerning the place and the way in which someone is educated, has pursued his studies, under which pedagogies, which religion, which cult, with which books and writers. For all of that generates, by itself, and not by accident, all the subject’s qualities” (De Magia, LII). Supervision and selection are the pillars of order. It is not necessary to be endowed with imagination to understand that the function of Bruno’s manipulator has been taken into account by the State and that this new “integral magician” has been instructed to produce the necessary ideological instruments with the view of obtaining a uniform society .
Is the Western State, in our time, a true magician, or is it a sorcerer’s apprentice who sets in motion dark and uncontrollable forces?
⬇️
⬆️
That is very hard to say. In any case, the magician State – unless it involves vulgar conjurers – is vastly preferable to the police State, to the State which, in order to defend its own out-of-date “culture,” does not hesitate to repress all liberties and the illusion of liberties, changing itself into a prison where all hope is lost. Too much subtlety and too much flexibility are the main faults of the magician State, which can degenerate and change into a sorcerer-State; a total lack of subtlety and of flexibility are the main defects of the police State, which has abased itself to the status of jailer State. But the essential difference between the two, the one which works altogether in favor of the first, is that magic is a science of metamorphoses with the capacity to change, to adapt to all circumstances, to improve, whereas the police always remains just what it is: in this case, the defender to the death of out-of-date values, of a political oligarchy useless and pernicious to the life of nations. The system of restraints is bound to perish, for what it defends is merely an accumulation of slogans without any vitality. The magician State, on the other hand, only expects to develop new possibilities and new tactics, and it is precisely excess of vitality which impedes its good running order. Certainly, it too can only take advantage of an infinitesimal part of its magic resources. But we surmise that these are so extraordinarily rich, that, in principle, they should have no difficulty in uprooting the decayed tree of police ideology. Why does that not happen? Because the subtlety of those internal forces at play exhausts the attention of the magician State, which reveals itself ill prepared to attack the question of a fundamental and effective magic in its external relationships. This monster of intelligence finds itself without weapons when long-term operations are involved or when it ought to create a “charming” image in international relations. Its pragmatism, lacking in ceremony and in circumspection, results in an image which, however false, is nevertheless repugnant in its partners’ eyes, and this absence of promises and of Byzantine speeches, when all is said and done, proves as counterproductive as its obvious excesses of intelligence and its well-known incapacity to propose radical solutions.
If we can be surprised by the fact that the police-State can still function, we can just as well ask why the magician State, with boundless resources, functions so badly that it seems daily to lose ground vis-à-vis the ideological and territorial strides made by the other one.
The conclusion is ineluctable: it is that the magician State exhausts its intelligence in creating internal changes, showing itself incapable of working out a long-term magic to neutralize the hypnosis induced by the advancing cohorts of police. Yet the future seems to belong to it anyway, and even the provisional victory of the police State would leave no doubt concerning this point: coercion by the use of force will have to yield to the subtle processes of magic, science of the past, of the present and of the future.
Pp. 104-6
That is very hard to say. In any case, the magician State – unless it involves vulgar conjurers – is vastly preferable to the police State, to the State which, in order to defend its own out-of-date “culture,” does not hesitate to repress all liberties and the illusion of liberties, changing itself into a prison where all hope is lost. Too much subtlety and too much flexibility are the main faults of the magician State, which can degenerate and change into a sorcerer-State; a total lack of subtlety and of flexibility are the main defects of the police State, which has abased itself to the status of jailer State. But the essential difference between the two, the one which works altogether in favor of the first, is that magic is a science of metamorphoses with the capacity to change, to adapt to all circumstances, to improve, whereas the police always remains just what it is: in this case, the defender to the death of out-of-date values, of a political oligarchy useless and pernicious to the life of nations. The system of restraints is bound to perish, for what it defends is merely an accumulation of slogans without any vitality. The magician State, on the other hand, only expects to develop new possibilities and new tactics, and it is precisely excess of vitality which impedes its good running order. Certainly, it too can only take advantage of an infinitesimal part of its magic resources. But we surmise that these are so extraordinarily rich, that, in principle, they should have no difficulty in uprooting the decayed tree of police ideology. Why does that not happen? Because the subtlety of those internal forces at play exhausts the attention of the magician State, which reveals itself ill prepared to attack the question of a fundamental and effective magic in its external relationships. This monster of intelligence finds itself without weapons when long-term operations are involved or when it ought to create a “charming” image in international relations. Its pragmatism, lacking in ceremony and in circumspection, results in an image which, however false, is nevertheless repugnant in its partners’ eyes, and this absence of promises and of Byzantine speeches, when all is said and done, proves as counterproductive as its obvious excesses of intelligence and its well-known incapacity to propose radical solutions.
If we can be surprised by the fact that the police-State can still function, we can just as well ask why the magician State, with boundless resources, functions so badly that it seems daily to lose ground vis-à-vis the ideological and territorial strides made by the other one.
The conclusion is ineluctable: it is that the magician State exhausts its intelligence in creating internal changes, showing itself incapable of working out a long-term magic to neutralize the hypnosis induced by the advancing cohorts of police. Yet the future seems to belong to it anyway, and even the provisional victory of the police State would leave no doubt concerning this point: coercion by the use of force will have to yield to the subtle processes of magic, science of the past, of the present and of the future.
Pp. 104-6
Forwarded from ministryofpoems
Министерство кинематографии и путеводной звезды
Министерство быстрой езды и узды
Департамент раздачи люлей по акции
И служба когнитивной эмансипации
Собрались обсудить как собрать из крошева
Что-нибудь похожее на хорошее
Фонд сдавливания прессы невидимым прессом
Министерство торможения прогресса
Служба закрытия и невзрачности
Служба помутнения прозрачности
Собрались обсудить как собрать из крошева
Что-нибудь что можно продать как хорошее
Подотдел отдела секции неизвестного департамента
Служба чистки и полировки регламентов
Министерство отзыва представительств с нашей планеты
Последний министр без портфеля и кабинета
Собрались обсудить как собрать из крошева
Хоть что-то, не факт что хорошее
Министерство быстрой езды и узды
Департамент раздачи люлей по акции
И служба когнитивной эмансипации
Собрались обсудить как собрать из крошева
Что-нибудь похожее на хорошее
Фонд сдавливания прессы невидимым прессом
Министерство торможения прогресса
Служба закрытия и невзрачности
Служба помутнения прозрачности
Собрались обсудить как собрать из крошева
Что-нибудь что можно продать как хорошее
Подотдел отдела секции неизвестного департамента
Служба чистки и полировки регламентов
Министерство отзыва представительств с нашей планеты
Последний министр без портфеля и кабинета
Собрались обсудить как собрать из крошева
Хоть что-то, не факт что хорошее
вот еще о гаванском синдроме:
https://www.nytimes.com/2021/10/26/opinion/havana-syndrome-disorder.html
https://www.nytimes.com/2021/10/26/opinion/havana-syndrome-disorder.html
NY Times
Opinion | Is ‘Havana Syndrome’ an ‘Act of War’ or ‘Mass Hysteria’?
U.S. officials believe that Russian-wielded microwave weapons are to blame for the mysterious illness. There’s a simpler — and stranger — explanation.
Forwarded from Общество распространения полезных книг
Природу человека улучшим, а лишних животных (в т. ч. преступников) уничтожим — вот итог евгенического оптимизма провозвестника русского космизма. И главное — смерти не будет, будет только непрерывное, сознательное и блаженное состояние.
Циолковский, Константин Эдуардович (1857–1935). Философия космической эпохи [Текст]: [сборник] / К. Э. Циолковский. — Москва: Академический Проект: Трикста, 2013. — 238, [1] с. : ил., портр.; 22 см. — (Философские технологии) (Философия космизма).; ISBN 978-5-8291-1442-8
Цитата на сайте ОРПК
Циолковский, Константин Эдуардович (1857–1935). Философия космической эпохи [Текст]: [сборник] / К. Э. Циолковский. — Москва: Академический Проект: Трикста, 2013. — 238, [1] с. : ил., портр.; 22 см. — (Философские технологии) (Философия космизма).; ISBN 978-5-8291-1442-8
Цитата на сайте ОРПК
Forwarded from baunovhaus
Когда испанская монархия Альфонсо XIII пала в 1931 году, она казалась безнадежным докучным прошлым. Будущее представлялось молодым людям и их чуть более взрослым вождям в виде правления массовой революционной партии, левой или националистической, которая охватывает все стороны жизни, отряхивает со страны застойный прах, вытаскивает обывателя из углов, куда он забился, навстречу свету, равенству и прогрессу.
Прошло всего двадцать лет, и массовая революционная партия «Фаланга», превратившаяся в единственную партию власти, выглядела чем-то невыносимо старомодным со своим пыльным реквизитом в виде орлов, стрел, факелов, вскинутых рук, женских турпоходов, уличных шествий, а традиционная парламентская монархия была вполне себе привлекательным образом будущего для старых и молодых.
Иное будущее стареет быстрее, чем его изобретатели.
#переходы и межсезонья
Прошло всего двадцать лет, и массовая революционная партия «Фаланга», превратившаяся в единственную партию власти, выглядела чем-то невыносимо старомодным со своим пыльным реквизитом в виде орлов, стрел, факелов, вскинутых рук, женских турпоходов, уличных шествий, а традиционная парламентская монархия была вполне себе привлекательным образом будущего для старых и молодых.
Иное будущее стареет быстрее, чем его изобретатели.
#переходы и межсезонья
Forwarded from Малоизвестное интересное
Общеизвестно - будущее трудно предсказать и можно лишь вообразить. Если же речь идет не о будущем конкретных людей, а о будущем всего человечества, воображаемая нами картина будет сильно зависеть от двух важных моментов.
1. Действительно ли люди живут во все более ненасильственном мире, в котором вероятность большой войны снижается из-за гуманизирующей роли прогресса?
2. Правда ли, что в современном обществе роль научных знаний при формировании мировоззрения людей становится все меньше, а роль популярных мифов все больше?
От ответа на первый вопрос в принципе зависит быть или не быть человечеству в воображаемом будущем.
От ответа на второй, - что будет у людей будущего в головах, как они будут воспринимать мир, других людей и самих себя.
Первый вопрос был поставлен еще пять лет назад. Его обсуждению был посвящен проходивший в 2016 году в городе Берген 161-й Нобелевский симпозиум «Причины мира» — The Causes of Peace.
Второй — поставлен всего месяц назад семнадцатью учеными международного уровня в опубликованной ими книге «The Darker Angels of Our Nature. Refuting the Pinker Theory of History & Violence» (Темные ангелы нашей природы. Опровержение теории Пинкера об истории и насилии).
Как видно уже из названия, цель книги — ответить на 1-й вопрос: дать научное опровержение популярного и вводящего в заблуждение тезиса Стивена Пинкера о том, что мы, люди, живем во все более мирном мире. Заодно, авторы попытались ответить и на 2-й вопрос.
Но обо всем по порядку.
Читайте в моём новом посте (9 мин чтения):
- на Medium https://bit.ly/3AtzwME
-на Яндекс Дзен https://clck.ru/YAR9Q
#Прогресс #Насилие #УровеньНасилия #Война #БольшаяВойна
1. Действительно ли люди живут во все более ненасильственном мире, в котором вероятность большой войны снижается из-за гуманизирующей роли прогресса?
2. Правда ли, что в современном обществе роль научных знаний при формировании мировоззрения людей становится все меньше, а роль популярных мифов все больше?
От ответа на первый вопрос в принципе зависит быть или не быть человечеству в воображаемом будущем.
От ответа на второй, - что будет у людей будущего в головах, как они будут воспринимать мир, других людей и самих себя.
Первый вопрос был поставлен еще пять лет назад. Его обсуждению был посвящен проходивший в 2016 году в городе Берген 161-й Нобелевский симпозиум «Причины мира» — The Causes of Peace.
Второй — поставлен всего месяц назад семнадцатью учеными международного уровня в опубликованной ими книге «The Darker Angels of Our Nature. Refuting the Pinker Theory of History & Violence» (Темные ангелы нашей природы. Опровержение теории Пинкера об истории и насилии).
Как видно уже из названия, цель книги — ответить на 1-й вопрос: дать научное опровержение популярного и вводящего в заблуждение тезиса Стивена Пинкера о том, что мы, люди, живем во все более мирном мире. Заодно, авторы попытались ответить и на 2-й вопрос.
Но обо всем по порядку.
Читайте в моём новом посте (9 мин чтения):
- на Medium https://bit.ly/3AtzwME
-на Яндекс Дзен https://clck.ru/YAR9Q
#Прогресс #Насилие #УровеньНасилия #Война #БольшаяВойна
Medium
Худшее в нас сильнее лучшего
Теория Пинкера о спаде насилия — это фальсификация истории
Forwarded from Антропология без антропоцентризма. Трансгуманизм, постгуманизм.
#термины #трансгуманизм #постгуманизм
✔️Написала в одной своей статье краткое резюме об основных отличиях транс- и постгуманизма, очертившися к настоящему времени. Если вдруг кто-то сильно не согласен, поправьте меня плз.
«Хотя понятие «транс-» и «постгуманизм» в начале своего существования воспринимались как синонимы, интеллектуальные течения и общественные движения, обозначенные этими терминами, прошли значительный эволюционный путь.
👻Несмотря на наличие определенных точек пересечения (важнейшая из них – представление о постчеловеке, который должен заменить Homo sapiens), сейчас существуют все основания для четкого разграничения транс- и постгуманизма. Эти течения имеют разные идейные источники и цели.
🚀Трансгуманизм в целом развивает антропоцентричный секулярный гуманизм, сформировавшийся в эпоху Возрождения и Просвещения. Прежде всего он активно продвигает человеческое интеллектуальное и психофизическое совершенствование с помощью высоких технологий – вплоть до преодоления смертности человека.
🌱Постгуманизм же пересматривает место человека в мире. Постгуманизм – это пост- гуманизм; он является продолжением постмодернистской деконструкции антропоцентристских взглядов на мир и человека (постдуализм).
👽Постгуманизм относится к сфере критических теорий культуры, он является продолжением постколониальной критики мировоззрения Европейской цивилизации, бинарных властных систем, насильственного подчинения и эксплуатации Другого (нечеловеческих существ – человеческой воле), расизма (видизм как шовинистическое предоставление преимущества одним биологическим видам перед другими), политики исключения, феминистской и квир-критики и тому подобное.
🦭В рамках постгуманизма происходит также переосмысление и положительная переоценка нон-антропоцентрических культурных практик, имманентных традиционным культурам как ekofrendli культурам устойчивого развития.
В ситуации постпостмодерна указанные движения с практически взаимоисключающими аксиологическими установками могут причудливо переплетаться между собой. Однако транс- и постгуманизм концептуально отличаются и не должны быть интерпретированы как синонимы».
✔️Написала в одной своей статье краткое резюме об основных отличиях транс- и постгуманизма, очертившися к настоящему времени. Если вдруг кто-то сильно не согласен, поправьте меня плз.
«Хотя понятие «транс-» и «постгуманизм» в начале своего существования воспринимались как синонимы, интеллектуальные течения и общественные движения, обозначенные этими терминами, прошли значительный эволюционный путь.
👻Несмотря на наличие определенных точек пересечения (важнейшая из них – представление о постчеловеке, который должен заменить Homo sapiens), сейчас существуют все основания для четкого разграничения транс- и постгуманизма. Эти течения имеют разные идейные источники и цели.
🚀Трансгуманизм в целом развивает антропоцентричный секулярный гуманизм, сформировавшийся в эпоху Возрождения и Просвещения. Прежде всего он активно продвигает человеческое интеллектуальное и психофизическое совершенствование с помощью высоких технологий – вплоть до преодоления смертности человека.
🌱Постгуманизм же пересматривает место человека в мире. Постгуманизм – это пост- гуманизм; он является продолжением постмодернистской деконструкции антропоцентристских взглядов на мир и человека (постдуализм).
👽Постгуманизм относится к сфере критических теорий культуры, он является продолжением постколониальной критики мировоззрения Европейской цивилизации, бинарных властных систем, насильственного подчинения и эксплуатации Другого (нечеловеческих существ – человеческой воле), расизма (видизм как шовинистическое предоставление преимущества одним биологическим видам перед другими), политики исключения, феминистской и квир-критики и тому подобное.
🦭В рамках постгуманизма происходит также переосмысление и положительная переоценка нон-антропоцентрических культурных практик, имманентных традиционным культурам как ekofrendli культурам устойчивого развития.
В ситуации постпостмодерна указанные движения с практически взаимоисключающими аксиологическими установками могут причудливо переплетаться между собой. Однако транс- и постгуманизм концептуально отличаются и не должны быть интерпретированы как синонимы».
Forwarded from Зелёная Россия
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
🐋 В России впервые в неволе родился детеныш белого кита
В Приморском океанариуме появился на свет детеныш белого кита. На видео сам малыш и его мама, белуха Джессика.
«Это не только первый опыт в жизни четырнадцатилетней Джессики, но и уникальный для России случай появления потомства у белых китов в условиях дельфинария», — отметили в океанариуме.
В Приморском океанариуме появился на свет детеныш белого кита. На видео сам малыш и его мама, белуха Джессика.
«Это не только первый опыт в жизни четырнадцатилетней Джессики, но и уникальный для России случай появления потомства у белых китов в условиях дельфинария», — отметили в океанариуме.
Forwarded from Дружок, это Южинский кружок
Не удивление, а недоумение и печаль суть начало философии.
Артур Шопенгауэр
Артур Шопенгауэр
Forwarded from Блуждающий нерв
Осу-паразит Megaphragma amalphitanum можно разглядеть лишь в микроскоп. Она столь мала, что по размерам уступает пирамидальному нейрону человека. Ее можно спрятать за амебой или инфузорией-туфелькой, хотя оса многоклеточное, с присущим сложным поведением насекомого: все органы чувств, маневренный полет, обучение, память.
Осу и других микро-насекомых изучают в МГУ им. Ломоносова; энтомолог Алексей Полилов еще десять лет назад открыл, что в мозге Megaphragma всего 4.6 тыс нейронов, причем лишь 340-370 имеют ядра. По сути, поведение взрослой осы строится на безъядерной нервной системе.
Алексей с коллегами на днях опубликовал статью, где говорит, что микро-насекомые могут стать важными объектами для большой нейробиологии.
Осу и других микро-насекомых изучают в МГУ им. Ломоносова; энтомолог Алексей Полилов еще десять лет назад открыл, что в мозге Megaphragma всего 4.6 тыс нейронов, причем лишь 340-370 имеют ядра. По сути, поведение взрослой осы строится на безъядерной нервной системе.
Алексей с коллегами на днях опубликовал статью, где говорит, что микро-насекомые могут стать важными объектами для большой нейробиологии.
Forwarded from LogicaSocialis
Предварительные наброски к теории бандитизма.
———————————-
Конечно, бандит — он бандит и есть, чего тут думать. И Руссо, которого в этом месте переврал русский переводчик, был совершенно прав, говоря, что наличие пистолета не сообщает бандиту никакой дополнительной правоты, даже если он объявляет себя государством. Но все же и различение стационарного (оседлого) и кочевого бандита не лишено смысла. Однако же если оседлый бандит ведет себя как кочевой, тогда на первый план снова выходит то, что сказано выше, что бандит и есть. А в чем разница? Стационарному бандиту нужна лояльность, а кочевому она на фиг не сдалась. Потому что ему не то важно, чтобы вы завтра были лояльны или чтобы вообще были. Ему только важно, чтоб сегодня не укрылись. Конечно, кочевому бандиту нужны стационарные жители, иначе за ними не набегаешься. Но понимание этого здорово влияет на осмысление процедур легитимации. Не говоря о прочем.
———————————-
Конечно, бандит — он бандит и есть, чего тут думать. И Руссо, которого в этом месте переврал русский переводчик, был совершенно прав, говоря, что наличие пистолета не сообщает бандиту никакой дополнительной правоты, даже если он объявляет себя государством. Но все же и различение стационарного (оседлого) и кочевого бандита не лишено смысла. Однако же если оседлый бандит ведет себя как кочевой, тогда на первый план снова выходит то, что сказано выше, что бандит и есть. А в чем разница? Стационарному бандиту нужна лояльность, а кочевому она на фиг не сдалась. Потому что ему не то важно, чтобы вы завтра были лояльны или чтобы вообще были. Ему только важно, чтоб сегодня не укрылись. Конечно, кочевому бандиту нужны стационарные жители, иначе за ними не набегаешься. Но понимание этого здорово влияет на осмысление процедур легитимации. Не говоря о прочем.