​​Неделю назад умер американский социолог Ричард Лахман. Наиболее известной его работой является «Капиталисты поневоле: Конфликт элит и экономические преобразования в Европе раннего Нового времени», в которой автор альтернативную теорию возникновения капитализма.

Ключевая находка американского социолога заключается в том, что неравномерное складывание капиталистических отношений в Европе XV-XVIII вв. связано не с протестантской Реформацией и не с особой классовой структурой, а с особенностями отношений внутри элит того или иного общества. Лахман определяет элиту как как группу правителей, обладающих возможностями присваивать себе ресурсы неэлит и входящих в обособленный организационный аппарат.

Американский социолог последовательно рассматривает, каким образом рациональные мыслящие элиты Англии, Франции, итальянских городов, Испании и Нидерландов боролись между собой, а также с неэлитами, за ресурсы.В этой борьбе результаты порою совсем не совпадали с первоначальными ожиданиями: элиты зачастую были реакционны и консервативны, они обороняли свои привилегии, но в результате этой борьбы происходили сдвиги и кристаллизовывались капиталистические отношения. В центре внимания Лахмана оказываются не только производственные отношения, но и государственное строительство, религия и идеология. Несмотря на то, что современная историография давно переболела телеологизмом, мало исследователей готово честно сказать, что некоторое явление родилось совершенно случайно. Лахман же абсолютно не стесняется этого вывода: в своей монографии он демонстрирует, что феодальные по своей природе элиты раннего Нового времени в конкурентной борьбе совершенно неожиданно для себя становится капиталистами.

«Капиталистов поневоле» стоит прочитать не только ради того, чтобы вникнуть в детали аргументации Лахмана и понять, почему капитализм такой нелогичный, а для того, чтобы погрузиться в контекст переходных процессов раннего Нового времени. Эта книга полезна не только для тех тем, кто профессионально интересуется этим периодом, но и для тех, кто пытается найти объяснение различным политическим и экономическим трансформациям в мире, поскольку лахмановская модель элитарного конфликта применима и к другим эпохам, и материалу.

Так что читайте Лахмана и обращайте внимание на элиты, товарищи и товарищки.

Видеозапись лекции А. Конакова "Космический меридиан "советского невероятного" https://www.youtube.com/watch?v=VNbp7DFbwOQ

☠️“GAIN OF FUNCTION”– ЧТО НАС НЕ УБИВАЕТ, УБЬЕТ В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ
Вопрос безопасности микробиологических экспериментов должен бы быть одним из основных в научной повестке. Но скорее наоборот.
Исследования COVID-19 привлекают даже тех ученых, которые ранее не работали с вирусами. За последний год опубликовано ок. 62 800 статей, включающих в себя слово “коронавирус”, в то время как за 2019 г. - только 905. Особую тревогу вызывают исследования “усиления функциональности” (gain of function) вируса, а их вал нарастает.

Современные технологии позволяют менять свойства вирусов с чрезвычайной легкостью. Например, в результате замены учеными всего 5 аминокислот высокопатогенного вируса птичьего гриппа H5N1 он смог распространяться от млекопитающих к млекопитающим, не теряя своих свойств. Вирус Зика, считавшийся легко переносимой инфекцией, мутировал в природных условиях: замена одной аминокислоты привела к появлению штамма, спровоцировавшего эпидемию микроцефалии среди новорожденных - эксперимент, который легко повторить в лаборатории, добавив пару-тройку мутаций «от себя».

Селекция - еще один прием малобюджетного gain of function, позволяющий обойтись и без генетических манипуляций. В более «дорогом» сегменте - большинство исследований способности COVID-19 ускользать от действия вакцины и лекарственных препаратов проводится на химерных вирусах, например, VSV-eGFP-SARS-CoV-2. По сути, он представляет собой вирус везикулярного стоматита (VSV) с добавленными спайк-белком SARS-CoV-2. VSV-eGFP-SARS-CoV-2 широко и бесконтрольно используется в экспериментах по выявлению мутаций спайк-белка, способных “обходить” защиту антител. Во-первых, после успешного тестирования мутаций на вирусе стоматита ученые неизбежно переходят к настоящему SARS-CoV-2. Во-вторых, можно случайно получить и стоматит с веселенькими функциями спайк-белка – вроде провокации тромбообразования и гиперимунного ответа.

Другие исследователи проводят эксперименты сразу на перспективных штаммах COVID-19, подвергая их действию антител, заставляющих вирус мутировать и уклоняться от них. Например, весной ученые из США опубликовали серию статей, в которых описаны эксперименты над аутентичным вирусом штаммов B.1.351 (бета), B.1.1.7 (альфа) и P.1 (гамма). Они использовали 30 моноклональных антител, 20 образцов сыворотки крови выздоравливающих и 22 образцов сыворотки вакцинированных, продемонстрировав снижение чувствительности вируса к их действию. В августе группа итальянских ученых подвергла новый штамм мю действию сыворотки крови вакцинированных, которая показала “значительно более низкую” эффективность, чем для “диких” штаммов COVID-19. О других итальянцах, сознательно проводивших селекцию коронавируса и получивших штамм с супер-способностью к ускользанию от защиты (эффективность действия сыворотка крови выздоравливающих против нее снизилась в 256 раз по сравнению с “дикими” штаммами), мы уже писали.

Исследования в области gain of function якобы имеют множество благих целей. Изучение механизма передачи от животного к человеку и человека к человеку для разработки эффективных способов защиты. Анализ возможных свойств патогена. Тестирование вакцин и препаратов на вирусах с уже существующими в природе и потенциальными мутациями. Однако, вне зависимости от чистоты намерений ученых, модифицированный вирус может представлять совершенно новую опасность. А в сочетании со слишком низким уровнем безопасности лаборатории (как это было в Ухане, где персонал работал с коронавирусом летучих мышей в лаборатории уровня 2 вместо 3 или 4), это произойдет почти неизбежно.

И еще– нет критериев оценки целесообразности проведения таких исследований и фильтрации доступа к ним. Нет механизма различения “мичуринцев”, которые хотят публикаций побольше, и тех, кто действительно “разрабатывает новые лекарства”. Тема модная, опыты относительно недорогие и несложные, вистов научных срубить можно – публикации, внимание СМИ, новый статус. Именно это, а не целесообразность, становится драйвером десятков тысяч публикаций по ковиду.

Кейсы Марины Раковой, ещё многих находящихся под следствием, в разработке, потенциальной разработке у правоохранительных органов о том что работа с государственными деньгами и административным ресурсом всегда сопряжена с риском конверсии бюджетных средств в уголовные дела. Причём вне зависимости от того насколько благие цели преследует или, чаще, декларирует объект будущего интереса правоохранительных органов.

Этот кейс, как и многие другие кейсы, про то что существующая модель распределения субсидий, контрактная система, управление бюджетными средствами, с одной стороны, на самом деле, не накладывает существенных ограничений на тех кто рассматривает их как свой ресурсный кошелек, а с другой стороны создает систему при которой подвести под следствие и посадить можно чуть ли не каждого вовлеченного.

Поэтому модели работы инноваторов/создателей чего-либо за пределами стандартных схем выполнения контрактов, всегда мало чем отличается от коррупционеров.

Собственно отчасти отсюда и произошли многочисленные АНО с госучастием и около-гос АНО накачанные деньгами олигархов, это управленческие модели вывода из под ответственности участвующих вовлеченных лиц. Это могут быть и фонды и другие виды НКО, выведенные из под 223-ФЗ.

При этом особенно печальна судьба тех кто ценностно, казалось бы, был или остаётся ближе к исправлению реальных общественных проблем, но, по факту, обретая финансовые и административные ресурсы действует теми же методами что и коррупционеры. Правила игры в текущей системы управления довольно жёсткие, как и последствия для вовлеченных.

Особенность всей этой ситуации в том что в каждый момент времени важно помнить что при реальных расследованиях у следователей (спецслужб или правоохраны) уже слишком много инструментов установления конфликта интересов, вывода и легализации средств и не только. Самое очевидное - провязка графов связей между переводами со счетов юр. лиц, физ. лиц, сведения из систем регистрации гражданского состояния в ФНС (ЗАГСы) и многое другое.

Список этот можно продолжать долго. Я какое-то время назад не просто интересовался темой red flags применительно к госзакупкам, но и моделировал и тестировал более сложные системы выявления потенциальных конфликтов интересов и неявных бизнес-групп за номинальными руководителями и учредителями.

Обилие данных в России в этой области довольно велико, если бы не предследования журналистов расследователей то и таких расследований было бы на порядок больше.

Не знаю какой моралью подитожить кроме того что не стоит удивляться арестам и задержаниям сейчас и в будущем. Какими бы деятельными и хорошими люди вовлеченные с крупные гос и около-гос инициативы не казались.

https://www.academia.edu/37688176/_A_Mythocritical_Approach_to_Ioan_Petru_Culianu_s_Jocul_de_smarald_Otherworldly_Journey_into_the_Realm_of_the_Great_Goddess_

- статья Валентины Сирангело о "Jocul de smarald" Йона Кулиану - не одноименном романе, а рассказе; оказывается, он был первоначально написан на английском, но рукопись утеряна, и теперь доступен он только на румынском и на итальянском; перевода на английский нет, как, впрочем, и перевода романа.

Из "Zeit der Zauberer" Вольфрама Айленбергера я узнала, что Хайдеггер в письмах жене называл себя Möhrchen (морковчик? морквёныш?) и так и подписывался.

Рембрандт о заговоре (De samenzwering van de Bataven onder Claudius Civilis), 1661/1662

Domenico Veneziano - L'Annunciazione
(композиция!)

Luc Boltanski notices the contemporaneity, in the late nineteenth century, of detective fiction with the first instances of 'paranoia' as a psychiatric condition defined by Emil Kraepelin in 1899 and observes that '[t]he investigator in a detective story thus acts like a person with paranoia, the difference being that he is healthy' (пишет Ben Carver в "Routledge Handbook of Conspiracy Theories"; книга, о которой речь, называется "Mysteries and Conspiracies: Detective Stories, Spy Novels and the Making of Modern Societies")

"Планирует ли Р. Михайлов возвращение к теме "нечеловеческих разумов", которая поднималась в интервью с В.В?" этой темой интересовался тогда В.В., а я ею и не занимался никогда. Наши беседы с В.В. долгое время шли на уровне "переводов", мы пытались перевести опыт и ощущения на языки, понятные друг другу. Иногда это удавалось.

В.В. - Владимир Александрович Воеводский

George Herbert - The Pulley

When God at first made man,
Having a glass of blessings standing by,
"Let us," said he, "pour on him all we can.
Let the world's riches, which disperséd lie,
Contract into a span."

So strength first made a way;
Then beauty flowed, then wisdom, honor, pleasure.
When almost all was out, God made a stay,
Perceiving that, alone of all his treasure,
Rest in the bottom lay.

"For if I should," said he,
"Bestow this jewel also on my creature,
He would adore my gifts instead of me,
And rest in Nature, not the God of Nature;
So both should losers be.

"Yet let him keep the rest,
But keep them with repining restlessness.
Let him be rich and weary, that at least,
If goodness lead him not, yet weariness
May toss him to my breast."

Экскурсоводы врут! Выборг.

Ioan Culianu - Eros and Magic in the Renaissance (1987)

"The originality of an era is not measured by the content of its ideological systems but rather by its “selective will,” that is, according to the interpretive grille it interposes between preexisting contents and their “modern” treatment. The passing of a message through the hermeneutic filter of an era produces two results of a semantic kind: the first, aiming at the very organization of the cultural structure of the time and hence located outside it, is set forth as a complex and subtle mechanism of emphasis or, on the contrary, of suppression of certain ideological contents; the second, which operates in the very interior of the cultural structure, is set forth as a systematic distortion or even a semantic inversion of ideas which pass through the interpretive grille of the era.
All of this means that the crowning wish of the historian of ideas is not, or should not be, to define the ideological contents of a given period, which are fundamentally recursive in nature, but to glimpse its hermeneutic filter, its “selective will,” which is, at the same time, a will to distort.
An ideology can be described; a system of interpretation – the only one that counts because it alone can show what the originality of one cultural moment in time relative to every other is capable of – is imperceptible. An implicit if not a hidden presence but also an objective and ineluctible one, it is revealed stealthily in all its complexity only to immediately escape the observation of the investigator. In order for him to practice the history of ideas, he is called upon to see not only what is preeminently revealed, the ideas themselves, but precisely that which is not revealed, the hidden threads that link ideas to the invisible will of the time, their producer. Ideas are seen by everyone; the historian of ideas is supposed to look in the wings, to contemplate another aspect of the theater, the stage seen from within"

Pp. 11-2

Cf. Jeffrey Kripal & Bertrand Méheust on concepts butoirs

"Добрый Ваньюшка! Помнишь ли ты, как мы пили водку из самовара и, играя на гуслях, читали вслух Э. Гуссерля!" (как легко догадаться, Д. Галковский; пародирует Флоренского)

Jeffrey Kripal - Authors of the Impossible: The Paranormal and the Sacred (2011)

Historians of psychology generally acknowledge Puységur’s role in “the discovery of the unconscious,” but they usually relegate this role to a subordinate one, to that of a catalyst, as Henri Ellenberger put it in his famous study. For Méheust, this is an inappropriate reading-backwards, an illegitimate adoption of a later ideology that is then anachronistically imposed on an earlier system that did not subscribe to the rules and limitations of the later ideology. And indeed, Puységur’s magnetic sleep, much like Myers’s subliminal Self, was no Freudian unconscious. This was a form of mind of immense metaphysical proportions and astonishing psychical abilities. Accordingly, authors like Méheust and Adam Crabtree reject the notion that Puységur’s magnetic sleep was somehow an ill-formed or incomplete version of a later Freudian psychoanalysis. Rather, Méheust argues, Freud’s psychoanalysis acted in effect as a “Guardian of the threshold”, a compromise-formation that, by incorporating, refashioning, and domesticating select aspects of these new models of the psyche, rendered them relatively harmless to the reigning materialism and scientism of the day. In one of Méheust’s most striking images, psychoanalysis was a kind of “back fire” (contre-feu) set in the hills to stop the spread of an approaching metaphysical blaze. The image is nearly perfect, as it suggests, correctly in my opinion, that psychoanalytic theory participated in the same fiery nature of that which it battled and finally stopped.
Méheust also points out, again correctly in my opinion, that an epistemological system like that of psychoanalysis grants very particular insights that the earlier mesmeric and magnetic models simply could not (e.g., oedipal and libidinal dynamics), even as the earlier models granted very particular insights that psychoanalysis could not (e.g., telepathy and the subliminal Self). Freud thus opened the Western world up to a “new continent” of the psyche with features ignored by the earlier models and now intricately described with what Méheust calls a kind of hallucinatory precision: enter the domains of the primary processes, the archaic, and the infantile. One of the results of Freud’s stunning success, however, was that the earlier discoveries of the magnetists and psychical researchers were effectively overshadowed. Eventually, they more or less disappeared. There is no “free lunch” for Méheust, then, no perfect system. Every system, any system, conceals as it reveals and reveals as it conceals. As Fort once put it so precisely, to “save” one class of data is inevitably to “damn” another: “To have any opinion, one must overlook something.”
This, then, is a story of more than a forgetting, more than a simple suppression. For, as we see here with psychoanalysis, Méheust argues that major twentieth-century intellectual movements incorporated aspects of psychical research, but primarily as a strategy to resist them, to stop them in their tracks, as it were. In this way, these movements functioned like those immense padded stops at the end of a train line that are designed to stop the momentum of a moving locomotive in an emergency. Méheust defines these “stop concepts” (concepts butoirs) as “notions which, no doubt possessing an incontestable heuristic power, have at the same time a strategic function, that of limiting, by tacit convention, an obscure domain of experience, thus stopping the flight of thought into the unknown” In effect, such concepts function on a cultural level as means to stop a moving “train of thought.” They are defense mechanisms invoked by the internal logic of a social system in a cognitive or metaphysical emergency.
⬇️

⬆️
By far, Méheust’s most extensive and analyzed example here is again psychoanalysis, particularly in its notion of the unconscious and its methods of dream interpretation. Personally speaking now, I find this view of psychoanalysis as a kind of cultural shock zone before a psychical challenge especially convincing, as it helps me to relate what are essentially two opposite and seemingly exclusive views of psychoanalysis: one, about which I have written a great deal, as a kind of secular mysticism that is uniquely suited to the interpretation of mystical literature (especially erotic mystical literature); the other, by far the more orthodox reading, as a purely materialist and reductionistic method that has no place in its worldview for the mystical or the paranormal. What Méheust does, for me anyway, is show how both of these positions are true, how psychoanalysis, in effect, comes to be between the two competing worldviews, acting as a buffer or stop zone between them. This seems exactly right to me.
Pp. 220-2

Cf. Ioan Culianu on selective will

Ioan Culianu - Eros and Magic in the Renaissance (1987)

Let us suppose that A is a multiple individual, a crowd with uniform reactions. B is a prophet, the founder of a religion, or a political leader, who, using magic techniques of persuasion, subjugates A. His techniques, like those of the physician, are equally admissible since, by gaining the social consensus, our manipulator himself dictates the rules of society.

Three hypostases: magician, physician, prophet. They are indissolubly bound together and have no precise line of demarcation. The “psychoanalyst” is also a member of the group, his sphere of action being confined to the illicit and the superhuman.

Along with specialization and delimitation of skills, we would tend to say that the two other practitioners of Bruno’s magic, the actual magician and the prophet, have now vanished. More probably, however, they have simply been camouflaged in sober and legal guises, the analyst being one of them and, after all, not the most important. Nowadays the magician busies himself with public relations, propaganda, market research, sociological surveys, publicity, information, counterinformation and misinformation, censorship, espionage, and even cryptography – a science which in the sixteenth century was a branch of magic. This key figure of our society is simply an extension of Bruno’s manipulator, continuing to follow his principles and taking care to give them a technical and impersonal turn of phrase. Historians have been wrong in concluding that magic disappeared with the advent of “quantitative science.” The latter has simply substituted itself for a part of magic while extending its dreams and its goals by means of technology. Electricity, rapid transport, radio and television, the airplane, and the computer have merely carried into effect the promises first formulated by magic, resulting from the supernatural processes of the magician: to produce light, to move instantaneously from one point in space to another, to communicate with faraway regions of space, to fly through the air, and to have an infallible memory at one’s disposal. Technology, it can be said, is a democratic magic that allows everyone to enjoy the extraordinary capabilities of which the magician used to boast.

On the other hand, nothing has replaced magic on its own terrain, that of intersubjective relationships. To the extent they have an operational aspect, sociology, psychology, and applied psychosociology represent, in our time, indirect continuations of magic revived.

What could be hoped for through knowledge of intersubjective relationships?

A homogeneous society, ideologically healthy and governable. Bruno’s total manipulator takes upon himself the task of dispensing to subjects a suitable education and religion: “Above all it is necessary to exercise extreme care concerning the place and the way in which someone is educated, has pursued his studies, under which pedagogies, which religion, which cult, with which books and writers. For all of that generates, by itself, and not by accident, all the subject’s qualities” (De Magia, LII). Supervision and selection are the pillars of order. It is not necessary to be endowed with imagination to understand that the function of Bruno’s manipulator has been taken into account by the State and that this new “integral magician” has been instructed to produce the necessary ideological instruments with the view of obtaining a uniform society .

Is the Western State, in our time, a true magician, or is it a sorcerer’s apprentice who sets in motion dark and uncontrollable forces?
⬇️

⬆️
That is very hard to say. In any case, the magician State – unless it involves vulgar conjurers – is vastly preferable to the police State, to the State which, in order to defend its own out-of-date “culture,” does not hesitate to repress all liberties and the illusion of liberties, changing itself into a prison where all hope is lost. Too much subtlety and too much flexibility are the main faults of the magician State, which can degenerate and change into a sorcerer-State; a total lack of subtlety and of flexibility are the main defects of the police State, which has abased itself to the status of jailer State. But the essential difference between the two, the one which works altogether in favor of the first, is that magic is a science of metamorphoses with the capacity to change, to adapt to all circumstances, to improve, whereas the police always remains just what it is: in this case, the defender to the death of out-of-date values, of a political oligarchy useless and pernicious to the life of nations. The system of restraints is bound to perish, for what it defends is merely an accumulation of slogans without any vitality. The magician State, on the other hand, only expects to develop new possibilities and new tactics, and it is precisely excess of vitality which impedes its good running order. Certainly, it too can only take advantage of an infinitesimal part of its magic resources. But we surmise that these are so extraordinarily rich, that, in principle, they should have no difficulty in uprooting the decayed tree of police ideology. Why does that not happen? Because the subtlety of those internal forces at play exhausts the attention of the magician State, which reveals itself ill prepared to attack the question of a fundamental and effective magic in its external relationships. This monster of intelligence finds itself without weapons when long-term operations are involved or when it ought to create a “charming” image in international relations. Its pragmatism, lacking in ceremony and in circumspection, results in an image which, however false, is nevertheless repugnant in its partners’ eyes, and this absence of promises and of Byzantine speeches, when all is said and done, proves as counterproductive as its obvious excesses of intelligence and its well-known incapacity to propose radical solutions.

If we can be surprised by the fact that the police-State can still function, we can just as well ask why the magician State, with boundless resources, functions so badly that it seems daily to lose ground vis-à-vis the ideological and territorial strides made by the other one.

The conclusion is ineluctable: it is that the magician State exhausts its intelligence in creating internal changes, showing itself incapable of working out a long-term magic to neutralize the hypnosis induced by the advancing cohorts of police. Yet the future seems to belong to it anyway, and even the provisional victory of the police State would leave no doubt concerning this point: coercion by the use of force will have to yield to the subtle processes of magic, science of the past, of the present and of the future.

Pp. 104-6

Министерство кинематографии и путеводной звезды
Министерство быстрой езды и узды
Департамент раздачи люлей по акции
И служба когнитивной эмансипации

Собрались обсудить как собрать из крошева
Что-нибудь похожее на хорошее

Фонд сдавливания прессы невидимым прессом
Министерство торможения прогресса
Служба закрытия и невзрачности
Служба помутнения прозрачности

Собрались обсудить как собрать из крошева
Что-нибудь что можно продать как хорошее

Подотдел отдела секции неизвестного департамента
Служба чистки и полировки регламентов
Министерство отзыва представительств с нашей планеты
Последний министр без портфеля и кабинета

Собрались обсудить как собрать из крошева
Хоть что-то, не факт что хорошее