Нормъ!
(Изъ сборника матеріаловъ 31-го весенняго симпозіума по византійскимъ штудіямъ, "Desire and Denial in Byzantium", подъ ред. Лизъ Джеймсъ) ⬇️
(Изъ сборника матеріаловъ 31-го весенняго симпозіума по византійскимъ штудіямъ, "Desire and Denial in Byzantium", подъ ред. Лизъ Джеймсъ) ⬇️
"[T]he thesis [‘Über den Begriff die Gnosis’ (‘On the Concept of Gnosis’), 1928] was based on parallels [Hans] Jonas perceived between gnostic texts and Heidegger’s existential philosophy. Jonas had begun to conceive of Gnosticism as a sort of spiritual existentialism, ‘the original form in which the rational intelligibility of the cosmos was ... first radically challenged’. My understanding is that Jonas interprets the Gnostics as the first Daseins – the first humans to experience the angst of being and therefore experience the possibility of freedom. The anticosmic rejection of the physical world that Jonas identified in his gnostic texts is the falling away of the physical world and the Others of Heidegger’s angst, in which the authentic self experiences itself as homeless, alone and alien. For Jonas, gnostics are fundamentally alienated, alone and acutely aware of the gulf between their individual existence and the rest of the universe. They seek to bridge this gulf, to reconnect their individual being with that of the true God – or, to put it in Heideggerian terms, to ‘exist authentically’. Contemporary existentialism was, for Jonas, simply an expression of this perennial anticosmic Gnosticism.
Anticosmic – a term which Jonas introduced and which remains in common usage – refers to the motif that the cosmos is in some way inherently bad – whether flawed, or actually malevolent, by accident or design. Jonas’s Gnosticism, then, is fundamentally, essentially anticosmic – this was the revolutionary aspect of the Dasein position of Gnosticism. Indeed, Jonas would later go on to state that ‘the radical dualism that governs the relation of God and world, and correspondingly that of man and world’ is the ‘cardinal feature of gnostic thought’."
David G. Robertson - Gnosticism and The History of Religions (2021), p. 45
Anticosmic – a term which Jonas introduced and which remains in common usage – refers to the motif that the cosmos is in some way inherently bad – whether flawed, or actually malevolent, by accident or design. Jonas’s Gnosticism, then, is fundamentally, essentially anticosmic – this was the revolutionary aspect of the Dasein position of Gnosticism. Indeed, Jonas would later go on to state that ‘the radical dualism that governs the relation of God and world, and correspondingly that of man and world’ is the ‘cardinal feature of gnostic thought’."
David G. Robertson - Gnosticism and The History of Religions (2021), p. 45
⬆️ Оказывается, великій и ужасный Хансъ Йонасъ въ своихъ изслѣдованіяхъ гностицизма изначально исходилъ изъ хайдеггеріанскаго экзистенціализма. Не знала и почему-то не ожидала. Насколько я поняла, онъ перемѣнилъ свои установки въ послевоенное время - но до этой главы пока не дочитано.
Кажется, Робертсонъ подозрѣваетъ его въ аисторичности, реификаціи гностицизма, а также попыткахъ представить религію какъ sui generis категорію. Вотъ что "Rethinking Gnosticism: An Argument for Dismantling a Dubious Category" М.А. Вильямса съ читателями дѣлаетъ: становятся какими-то номиналистами.
Мой постикъ, кажется, имѣетъ едва уловимый первоапрельскій оттѣнокъ, но это иллюзія. #жизньневеждыполнаоткрытій
Кажется, Робертсонъ подозрѣваетъ его въ аисторичности, реификаціи гностицизма, а также попыткахъ представить религію какъ sui generis категорію. Вотъ что "Rethinking Gnosticism: An Argument for Dismantling a Dubious Category" М.А. Вильямса съ читателями дѣлаетъ: становятся какими-то номиналистами.
Мой постикъ, кажется, имѣетъ едва уловимый первоапрельскій оттѣнокъ, но это иллюзія. #жизньневеждыполнаоткрытій
🗿1
"О причинахъ ухода двухъ зернотрейдеровъ пока говорить трудно"
https://www.forbes.ru/biznes/486934-kak-uhod-viterra-i-cargill-iz-rossii-skazetsa-na-eksporte-zerna
https://www.forbes.ru/biznes/486934-kak-uhod-viterra-i-cargill-iz-rossii-skazetsa-na-eksporte-zerna
Forbes.ru
Как уход Viterra и Cargill из России скажется на экспорте зерна
Международный трейдер Viterra, покидающий российский рынок вслед за американской Cargill, планирует продать бизнес в России. Пока не известно, кто выступит покупателем бизнеса и инфраструктурных объектов, один из претендентов — менеджмент. Сделка уже
Forwarded from Буденновск. Минута в минуту
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Королев: Дается зажигание. Предварительная ступень... Промежуточная... Главная... Подъем!
Гагарин: Поехали!
Королев: Мы все желаем вам доброго полета.
Гагарин: До свидания, до скорой встречи, дорогие друзья!
Гагарин: Поехали!
Королев: Мы все желаем вам доброго полета.
Гагарин: До свидания, до скорой встречи, дорогие друзья!
Нѣсколько пунктовъ не узнала: нужно срочно восполнить пробѣлы въ образованіи!
"The rhetoric of conspiracy is thus no longer the hate-filled lingua franca of extremists, but has become part of the American vernacular. Since the 1960s conspiracy culture has produced an accumulative litany of acronyms, code names and trebled names, less a credo of fixed belief than a shorthand of routinized suspicion. The evocative roll call includes: JFK, RFK, MLK, Malcolm X, Marilyn Monroe, MK-ULTRA, Operation Paperclip, Phoenix, Mongoose, Majestic-12, COINTELPRO, Lee Harvey Oswald, James Earl Ray, Sirhan Sirhan, Arthur Herman Bremer, Mark David Chapman, John Hinckley Jr, LSD, MIA, CIA, FBI, NSA, Secret Service, Octopus, Gemstone, Roswell, Area 51, Tuskegee, Jonestown, Chappaquiddick, Waco, Oklahoma, Watergate, Iraqgate, Iran-Contra, October Surprise, Savings & Loan, Whitewater, Lockerbie, TWA flight 800, O. J., Ebola, AIDS, crack cocaine, military-industrial complex, black helicopters, gray aliens, grassy knoll, magic bullet, lone nut"
(Peter Knight - Conspiracy Culture (2000), p. 25)
"The rhetoric of conspiracy is thus no longer the hate-filled lingua franca of extremists, but has become part of the American vernacular. Since the 1960s conspiracy culture has produced an accumulative litany of acronyms, code names and trebled names, less a credo of fixed belief than a shorthand of routinized suspicion. The evocative roll call includes: JFK, RFK, MLK, Malcolm X, Marilyn Monroe, MK-ULTRA, Operation Paperclip, Phoenix, Mongoose, Majestic-12, COINTELPRO, Lee Harvey Oswald, James Earl Ray, Sirhan Sirhan, Arthur Herman Bremer, Mark David Chapman, John Hinckley Jr, LSD, MIA, CIA, FBI, NSA, Secret Service, Octopus, Gemstone, Roswell, Area 51, Tuskegee, Jonestown, Chappaquiddick, Waco, Oklahoma, Watergate, Iraqgate, Iran-Contra, October Surprise, Savings & Loan, Whitewater, Lockerbie, TWA flight 800, O. J., Ebola, AIDS, crack cocaine, military-industrial complex, black helicopters, gray aliens, grassy knoll, magic bullet, lone nut"
(Peter Knight - Conspiracy Culture (2000), p. 25)
О пыткахъ, правахъ человѣка и Церкви
Beyond the question of whether or not universal human rights exist as such, I argue that what accounts for the failure of human rights language to stop acts of torture is a misunderstanding of the nature of torture as primarily an attack on individual bodies. While certainly individual bodies suffer grievously, the state’s primary targets in using torture are social bodies.Torture is not merely an attack on, but the creation of, individuals. In this aspect, torture is homologous with the modern state’s project of usurping powers and responsibilities which formerly resided in the diffuse local bodies of medieval society and establishing a direct relationship between the state and the individual. The realization of a single, unquestioned political center was intended to make equivalent each individual before the law, thereby freeing the individual from the claims of any social group inferior to the state. As Robert Nisbet sums up this process, “The real conflict in modern political history has not been, as is so often stated, between State and individual, but between State and social group.” [Robert Nisbet, The Quest for Community (Oxford: Oxford University Press, 1953), 109.] In medieval society, the notion of right was embedded in an overlapping network of privileges and duties corresponding to social groups. In modernity, however, “it was the sheer impact of State upon medieval custom and tradition, with the consequent atomizing and liberating effects, that, more than anything else, precipitated the modern concern with positive individual rights.” [Ibid., 107.]
One of the reasons that rights language can be ineffectual, therefore, is that it is founded in the same atomization of the body politic from which the state derives its power. Rights as they have developed in the West transfer power from particular social groups to the universal state and build a protective wall around the individual. Torture aims likewise at the destruction of social bodies and the construction of walls around the individual — though the walls have ceased to be protective. This is not to imply that rights are somehow equivalent to torture, only that rights are little help in resisting the individualizing pathology of state terror. By absorbing powers from local bodies, the state is left as the de jure and de facto guarantor of rights. As in the case of Chile, denunciations of torture and abuses of rights are channelled into the very state thatisresponsible for the torture. But if this is the case, then true resistance to torture depends on the reappearance of social bodies capable of countering the atomizing performance of the state. In the context of Pinochet’s Chile, I examine the theology and practice of the church’s eventual reappearance as the body of Christ in opposition to the social strategy of torture.
William T. Cavanaugh - Torture and Eucharist: Theology, Politics, and the Body of Christ, pp. 3-4
Beyond the question of whether or not universal human rights exist as such, I argue that what accounts for the failure of human rights language to stop acts of torture is a misunderstanding of the nature of torture as primarily an attack on individual bodies. While certainly individual bodies suffer grievously, the state’s primary targets in using torture are social bodies.Torture is not merely an attack on, but the creation of, individuals. In this aspect, torture is homologous with the modern state’s project of usurping powers and responsibilities which formerly resided in the diffuse local bodies of medieval society and establishing a direct relationship between the state and the individual. The realization of a single, unquestioned political center was intended to make equivalent each individual before the law, thereby freeing the individual from the claims of any social group inferior to the state. As Robert Nisbet sums up this process, “The real conflict in modern political history has not been, as is so often stated, between State and individual, but between State and social group.” [Robert Nisbet, The Quest for Community (Oxford: Oxford University Press, 1953), 109.] In medieval society, the notion of right was embedded in an overlapping network of privileges and duties corresponding to social groups. In modernity, however, “it was the sheer impact of State upon medieval custom and tradition, with the consequent atomizing and liberating effects, that, more than anything else, precipitated the modern concern with positive individual rights.” [Ibid., 107.]
One of the reasons that rights language can be ineffectual, therefore, is that it is founded in the same atomization of the body politic from which the state derives its power. Rights as they have developed in the West transfer power from particular social groups to the universal state and build a protective wall around the individual. Torture aims likewise at the destruction of social bodies and the construction of walls around the individual — though the walls have ceased to be protective. This is not to imply that rights are somehow equivalent to torture, only that rights are little help in resisting the individualizing pathology of state terror. By absorbing powers from local bodies, the state is left as the de jure and de facto guarantor of rights. As in the case of Chile, denunciations of torture and abuses of rights are channelled into the very state thatisresponsible for the torture. But if this is the case, then true resistance to torture depends on the reappearance of social bodies capable of countering the atomizing performance of the state. In the context of Pinochet’s Chile, I examine the theology and practice of the church’s eventual reappearance as the body of Christ in opposition to the social strategy of torture.
William T. Cavanaugh - Torture and Eucharist: Theology, Politics, and the Body of Christ, pp. 3-4
Канаетъ ли это за возраженіе Р. Козеллеку ("Critique and Crisis")? Или Кавано говоритъ въ совершенно другой плоскости?
The genealogy of these and corollary distinctions [i.e. between the political and the social, or the state and civil society] often begins with the so-called “Wars of Religion” in the Western Europe of the sixteenth and seventeenth centuries. As the story is told, the separation of religion and politics was necessitated by the violence between Catholics and Protestants following the Reformation. Religious passion and coercive power is a dangerous mixture. Their differentiation with the creation of the modern state would be the only way to secure peace.
I argue in greater detail elsewhere that this tale is historically and theologically false. Protestants and Catholics often fought on the same sides of the battles, for what was at stake in these wars was not mere doctrinal zealotry but the dominance of the rapidly centralizing sovereign state over the local priviliges and customs of the decaying medieval order. In other words, the wars were the effect of the rise of the centralized modern state and its need to create an autonomous political sphere from which would be excluded its greatest rival, the church. To call these “wars of religion” is anachronistic, for what was at stake in these wars was the very creation of “religion” as a universal impulse essentially separate from an activity called “politics.” The resulting appearance of the plural “religions” is said to make the secular state necessary, but in fact there is nothing inherently violent in religious pluralism and theological politics unless one assumes that politics means the totalizing practice of the state.
William T. Cavanaugh - Torture and Eucharist: Theology, Politics, and the Body of Christ, pp. 4-5
The genealogy of these and corollary distinctions [i.e. between the political and the social, or the state and civil society] often begins with the so-called “Wars of Religion” in the Western Europe of the sixteenth and seventeenth centuries. As the story is told, the separation of religion and politics was necessitated by the violence between Catholics and Protestants following the Reformation. Religious passion and coercive power is a dangerous mixture. Their differentiation with the creation of the modern state would be the only way to secure peace.
I argue in greater detail elsewhere that this tale is historically and theologically false. Protestants and Catholics often fought on the same sides of the battles, for what was at stake in these wars was not mere doctrinal zealotry but the dominance of the rapidly centralizing sovereign state over the local priviliges and customs of the decaying medieval order. In other words, the wars were the effect of the rise of the centralized modern state and its need to create an autonomous political sphere from which would be excluded its greatest rival, the church. To call these “wars of religion” is anachronistic, for what was at stake in these wars was the very creation of “religion” as a universal impulse essentially separate from an activity called “politics.” The resulting appearance of the plural “religions” is said to make the secular state necessary, but in fact there is nothing inherently violent in religious pluralism and theological politics unless one assumes that politics means the totalizing practice of the state.
William T. Cavanaugh - Torture and Eucharist: Theology, Politics, and the Body of Christ, pp. 4-5
🗿1
Ладно. ⬇️
(Изъ J.Z. Bratich - Conspiracy Panics: Political Rationality and Popular Culture)
(Изъ J.Z. Bratich - Conspiracy Panics: Political Rationality and Popular Culture)
Ликолампи
Канаетъ ли это за возраженіе Р. Козеллеку ("Critique and Crisis")? Или Кавано говоритъ въ совершенно другой плоскости? The genealogy of these and corollary distinctions [i.e. between the political and the social, or the state and civil society] often begins…
Кто-то нажалъ на моаи подъ этой цитатой, что, по моему замыслу, обозначаетъ нужду въ переводѣ/пересказѣ, - и вотъ онъ, въ мѣру умѣнія:
Генеалогія этихъ и вытекающихъ изъ нихъ различеній [между политическимъ и соціальнымъ, государствомъ и гражданскимъ обществомъ и такъ далѣе] часто возводится къ такъ называемымъ религіознымъ войнамъ в Западной Европѣ XVI-XVII вѣковъ. Обычно говорятъ, что по итогамъ Реформаціи кровопролитныя столкновенія между католиками и протестантами сдѣлали раздѣленіе религіи и политики необходимымъ. Изъ того, что религіозный пылъ и принудительная сила - опасное сочетаніе, будто бы выходило, что нѣтъ иного способа обезпечить миръ, кромѣ какъ раздѣливъ ихъ черезъ созданіе государства модерна.
Эта версія невѣрна и исторически, и богословски. Протестанты и католики нерѣдко сражались на одной сторонѣ, такъ какъ причина этихъ войнъ не сводилась къ религіозному фанатизму какъ таковому: на картѣ было доминированіне стремительно централизующагося сувереннаго государства надъ мѣстными привилегіями и обычаями распадающагося средневѣковаго уклада. Иными словами, эти войны были слѣдствіемъ расцвѣта централизованного модерноваго государства и его нужды въ томъ, чтобы создать автономную политическую сферу, которая бы исключала его крупнѣйшаго соперника - а именно, церковь. Такимъ образомъ, само именованіе тѣхъ войнъ "религіозными" - это анахронизм, такъ какъ на карту было поставлено само созданіе "религіи" какъ нѣкоего универсальнаго импульса, сущностно обособленнаго отъ дѣятельности, называемой "политической". Вытекающее изъ этого появленіе множественныхъ "религій", какъ считается, обусловливаетъ необходимость свѣтскаго государства, но въ реальности въ религіозномъ плюрализмѣ нѣтъ ничего неизбѣжно-насильственнаго - если не сводить политику къ тотализирующей практикѣ государственности.
Генеалогія этихъ и вытекающихъ изъ нихъ различеній [между политическимъ и соціальнымъ, государствомъ и гражданскимъ обществомъ и такъ далѣе] часто возводится къ такъ называемымъ религіознымъ войнамъ в Западной Европѣ XVI-XVII вѣковъ. Обычно говорятъ, что по итогамъ Реформаціи кровопролитныя столкновенія между католиками и протестантами сдѣлали раздѣленіе религіи и политики необходимымъ. Изъ того, что религіозный пылъ и принудительная сила - опасное сочетаніе, будто бы выходило, что нѣтъ иного способа обезпечить миръ, кромѣ какъ раздѣливъ ихъ черезъ созданіе государства модерна.
Эта версія невѣрна и исторически, и богословски. Протестанты и католики нерѣдко сражались на одной сторонѣ, такъ какъ причина этихъ войнъ не сводилась къ религіозному фанатизму какъ таковому: на картѣ было доминированіне стремительно централизующагося сувереннаго государства надъ мѣстными привилегіями и обычаями распадающагося средневѣковаго уклада. Иными словами, эти войны были слѣдствіемъ расцвѣта централизованного модерноваго государства и его нужды въ томъ, чтобы создать автономную политическую сферу, которая бы исключала его крупнѣйшаго соперника - а именно, церковь. Такимъ образомъ, само именованіе тѣхъ войнъ "религіозными" - это анахронизм, такъ какъ на карту было поставлено само созданіе "религіи" какъ нѣкоего универсальнаго импульса, сущностно обособленнаго отъ дѣятельности, называемой "политической". Вытекающее изъ этого появленіе множественныхъ "религій", какъ считается, обусловливаетъ необходимость свѣтскаго государства, но въ реальности въ религіозномъ плюрализмѣ нѣтъ ничего неизбѣжно-насильственнаго - если не сводить политику къ тотализирующей практикѣ государственности.
Forwarded from введение к отсутствующему
любопытно, что «принцип национальности» в международные отношения de jure вводится Наполеоном III – с чем связана его революционная роль –
- но предшественником его на этом – именно юридическом, подчеркну – пути является Александр I с его майской от 1815 года инструкцией своим послам и иным представителям при иных дворах –
- вообще, перечитывая в две руки со времен студенчества не читанных Мартенса и Блюнчли –
- удивляюсь, насколько Россия влияла, активно модифицировала международное право с конца XVIII века
- но предшественником его на этом – именно юридическом, подчеркну – пути является Александр I с его майской от 1815 года инструкцией своим послам и иным представителям при иных дворах –
- вообще, перечитывая в две руки со времен студенчества не читанных Мартенса и Блюнчли –
- удивляюсь, насколько Россия влияла, активно модифицировала международное право с конца XVIII века
"“[T]o have great pain is to have certainty; to hear that another person has pain isto have doubt.” [E. Scarry, The Body in Pain: The Making and Unmaking of the World.]
It is the difficulty of expressing pain, its occult nature buried deep in the body of the sufferer, that lends pain to misdescription and manipulation for political purposes. Verbal signs which lift the reality of pain out of the body and into the world of communication are crucial to pain’s alleviation. But at the same time the language of pain is so unstable that it can be used not to display pain but to disguise it, to bury it further into invisibility. If the felt attributes of pain are verbally objectified and attached to their proper referent, the sentience of the suffering body, then pain can become knowable to another person. But as Scarry shows, because of the inherent doubtfulness and instability of the language of pain, it is also possible to take those characteristics of pain — “its incontestable reality, its totality, its ability to eclipse all else, its power of dramatic alteration and world dissolution” — and assign them to another referent, such as a particular governing regime. Scarry’s fascinating book The Body in Pain is dedicated to showing how, in times of crisis, instability, and war, regimes of power often borrow the “sheer material factualness” of the human body to give an aura of reality to certain cultural
constructs."
William T. Cavanaugh - Torture and Eucharist: Theology, Politics, and the Body of Christ, p. 35
It is the difficulty of expressing pain, its occult nature buried deep in the body of the sufferer, that lends pain to misdescription and manipulation for political purposes. Verbal signs which lift the reality of pain out of the body and into the world of communication are crucial to pain’s alleviation. But at the same time the language of pain is so unstable that it can be used not to display pain but to disguise it, to bury it further into invisibility. If the felt attributes of pain are verbally objectified and attached to their proper referent, the sentience of the suffering body, then pain can become knowable to another person. But as Scarry shows, because of the inherent doubtfulness and instability of the language of pain, it is also possible to take those characteristics of pain — “its incontestable reality, its totality, its ability to eclipse all else, its power of dramatic alteration and world dissolution” — and assign them to another referent, such as a particular governing regime. Scarry’s fascinating book The Body in Pain is dedicated to showing how, in times of crisis, instability, and war, regimes of power often borrow the “sheer material factualness” of the human body to give an aura of reality to certain cultural
constructs."
William T. Cavanaugh - Torture and Eucharist: Theology, Politics, and the Body of Christ, p. 35
(Joseph Masco - The Theater of Operations: National Security Affect from the Cold War to the War on Terror, 2014, p. 133 ⬇️)
Forwarded from Глебсмит
Многие пишут про "разрешение Армяно-азербайджанского конфликта". При всей значимости усилий, это все-таки желаемое, выдаваемое за действительное. Пашинян и Алиев на сегодняшней встрече в Кремле пока подтверждают позиции проговоренные и не более. Да и конфликт, боюсь, так просто – путем односторонних уступок Армении не разрешить. Тем не менее, уместно проговорить чему нас учит "кейс Азербайджана"?
1️⃣ Сила решает. Войну можно выиграть, а потом закрепить ее результаты политически. В том числе и территориальные приобретения. Легализуемые путем несложных объяснений про "всегда", "никогда", "историческая предопределенность" и так далее. И обратное тоже верно – единственный способ отстоять свой суверенитет и любые права – это иметь мощную армию и быть готовым ее применить.
2️⃣ Мировые державы действуют в своих интересах. Азербайджан сегодня нужен буквально всем мировым силам как поставщик энергии "в обход России", канал по которому та же энергия из России легально обходит санкции, инструмент давления на Иран и вообще готов за все платить живые деньги – в том числе и "за крышу". Поэтому ему можно все. Включая весьма оригинальную госидеологию.
3️⃣ Нацизм может быть легальной идеологией в современном мире. Одна цитата от видного азербайджанского парламентария, доктора философских наук (!) Азиза Аликперли: "Армяне не являются народом, даже армянские историки не могут описать происхождение армянского народа. Потому что армяне – это потомки рабов, обитавших в колониях Ассирии и Урарту Хайаса и Армэ. Их продавали купцам всего античного мира, так они и рассеялись по миру. Причиной этнической неполноценности армян кроется в их рабском происхождении и рабской психологии". И таких цитат официальных лиц Азербайджана, включая Алиева, можно привести десятки.
4️⃣ Этнические чистки вполне допустимый инструмент современной политики. Не верите? До войны 2020 года в Шуши и Гадруте жило до 5000 армян в каждом. Сейчас – ни одного. И никто даже "обеспокоенности" толком не выразил дежурной. Как же так получилось, интересно? Сюда же – в допустимые легитимные инструменты – и уничтожение памятников истории и культуры. ИГИЛ и талибов немало критиковали за это, Азербайджан и Турция на своей территории "суверенны" делать что хотя, включая уничтожение кладбищ, церквей, монастырей.
5️⃣ Чувство национальной вины – для лузеров. Важнейшим столпом турецкой, а через принцип "два государства – один народ" и азербайджанской идеологии является отрицание Геноцида армян как такового. Причем активное, наступательное отрицание, а вовсе не попытка, скажем, чего-то там замалчивать: "Во-первых, не было ничего, а, во-вторых, "ненарод" армяне сами заслужили все то, что мы с ними сделали. Кстати, не очень известный факт, что Азербайджанская Демократическая Республика существовавшая в 1918-1920 годах проводила по всей контролируемой территории от Шуши до Баку ту же политику геноцида, что и турки и вырезала по разным оценкам от многих десятков до сотен тысяч армян.
6️⃣ Решения международных "органов правосудия" не стоят даже бумаги, на которой они напечатаны. Азербайджан на них плюет на каждое по отдельности и все вместе и добивается своего.
7️⃣ Автократия может быть значительно более успешной, чем любая демократия, иметь сколь угодно много симпатизантов и партнеров в том числе на Западе, покупать через них право на проведение как агрессивных войн в отношении демократических стран, так и этнических чисток по отношению к меньшинствам, репрессии по отношению к оппозиции и так далее.
Понятно, главным и самым прилежным учеником, выучившим эти уроки оказывается сам Азербайджан. Именно поэтому я не разделяю всеобщий оптимизм по поводу "прекращения 30-летнего конфликта". Полагаю, что Баку впредь будет тестировать "границы возможного", создаваемые их ситуативной "нужностью" для всех. Так что руку с пульса России убирать нельзя.
1️⃣ Сила решает. Войну можно выиграть, а потом закрепить ее результаты политически. В том числе и территориальные приобретения. Легализуемые путем несложных объяснений про "всегда", "никогда", "историческая предопределенность" и так далее. И обратное тоже верно – единственный способ отстоять свой суверенитет и любые права – это иметь мощную армию и быть готовым ее применить.
2️⃣ Мировые державы действуют в своих интересах. Азербайджан сегодня нужен буквально всем мировым силам как поставщик энергии "в обход России", канал по которому та же энергия из России легально обходит санкции, инструмент давления на Иран и вообще готов за все платить живые деньги – в том числе и "за крышу". Поэтому ему можно все. Включая весьма оригинальную госидеологию.
3️⃣ Нацизм может быть легальной идеологией в современном мире. Одна цитата от видного азербайджанского парламентария, доктора философских наук (!) Азиза Аликперли: "Армяне не являются народом, даже армянские историки не могут описать происхождение армянского народа. Потому что армяне – это потомки рабов, обитавших в колониях Ассирии и Урарту Хайаса и Армэ. Их продавали купцам всего античного мира, так они и рассеялись по миру. Причиной этнической неполноценности армян кроется в их рабском происхождении и рабской психологии". И таких цитат официальных лиц Азербайджана, включая Алиева, можно привести десятки.
4️⃣ Этнические чистки вполне допустимый инструмент современной политики. Не верите? До войны 2020 года в Шуши и Гадруте жило до 5000 армян в каждом. Сейчас – ни одного. И никто даже "обеспокоенности" толком не выразил дежурной. Как же так получилось, интересно? Сюда же – в допустимые легитимные инструменты – и уничтожение памятников истории и культуры. ИГИЛ и талибов немало критиковали за это, Азербайджан и Турция на своей территории "суверенны" делать что хотя, включая уничтожение кладбищ, церквей, монастырей.
5️⃣ Чувство национальной вины – для лузеров. Важнейшим столпом турецкой, а через принцип "два государства – один народ" и азербайджанской идеологии является отрицание Геноцида армян как такового. Причем активное, наступательное отрицание, а вовсе не попытка, скажем, чего-то там замалчивать: "Во-первых, не было ничего, а, во-вторых, "ненарод" армяне сами заслужили все то, что мы с ними сделали. Кстати, не очень известный факт, что Азербайджанская Демократическая Республика существовавшая в 1918-1920 годах проводила по всей контролируемой территории от Шуши до Баку ту же политику геноцида, что и турки и вырезала по разным оценкам от многих десятков до сотен тысяч армян.
6️⃣ Решения международных "органов правосудия" не стоят даже бумаги, на которой они напечатаны. Азербайджан на них плюет на каждое по отдельности и все вместе и добивается своего.
7️⃣ Автократия может быть значительно более успешной, чем любая демократия, иметь сколь угодно много симпатизантов и партнеров в том числе на Западе, покупать через них право на проведение как агрессивных войн в отношении демократических стран, так и этнических чисток по отношению к меньшинствам, репрессии по отношению к оппозиции и так далее.
Понятно, главным и самым прилежным учеником, выучившим эти уроки оказывается сам Азербайджан. Именно поэтому я не разделяю всеобщий оптимизм по поводу "прекращения 30-летнего конфликта". Полагаю, что Баку впредь будет тестировать "границы возможного", создаваемые их ситуативной "нужностью" для всех. Так что руку с пульса России убирать нельзя.