Вдогон про Шори немного, и хватит этих терзаний, надеюсь, Станислав перестанет меня мучить переводами его статей (Станислав, я измученно шепчу вам стоп-слово, fluggegecheimen, Станислав, fluggegecheimen, от меня уже люди отписываются в кринже)



«По словам профессора Блэки, этими методами за пять месяцев можно выучить древнегреческий язык лучше, чем ныне выучивают усердным трудом за много лет. В этом может быть хоть какая-то доля истины лишь в том случае, если под знанием языка понимать исключительно беглое владение парой сотен слов, которые употребляются в простейшем разговоре.»

Ну, «исключительно беглое владение парой сотен слов» за полгода — это Шори плохо обучение современным языкам представляет; за это время многие (а мы говорим о «способных» и «упорных», как и Шори) могут дойти до A2, а для этого уровня активный словарный запас составляет примерно 1500–2000 слов.

«Более быстрое прогрессирование, которое будто бы порой достигается за счет натурального метода, объясняется либо большим количеством часов, требуемых этим методом, либо ограничением учебного процесса простейшими сторонами древнегреческого, либо — в некоторых случаях — заразительным энтузиазмом преподавателя.»

Университетский препод жалуется на малое количество часов, «Банально, Хоботов».

Про «ограничение учебного процесса простейшими сторонами древнегреческого» — в смысле, в первые месяцы? Ну, это называется постепенностью, как бы; если ты мне, дружище, на пятом занятии английским Third Conditional покажешь, а потом мы с тобой начнём читать наши первые отрывки из «Моби Дика», я, может, от тебя сбегу. К Блэки, у которого хотя бы «заразительный энтузиазм» имеется. А нет, не сбегу, я же мальчишка, которого родители запихали в частную школу.

«Если же восемь-девять лет языковых занятий не дают никакого результата..», то есть, это явление было распространённым; стоны о сложности греческого в мемуарах того времени — явление привычное, и если бы дела с преподаванием на потоке в американских колледжах шли хорошо, то и нужды отвечать на вызовы в виде Блэки не было. Греки, про которых ты рассказываешь преукрашенные истории, оправдывая свои провалы, в духе «вы сюда не смотрите, вы туда смотрите», были на твоих занятиях и рассказывали, что ты тоскливо гонял грамматико-переводным методом свою группу, избегая лишний раз греческое слово произнести. Впрочем, они, наверное, врут из-за своего национализма и неприязни к твоему звучному произношению перикловых времён.

Дальше идут рассказы плохого танцора о том, что ему мешает; там и студенты умственно незрелые, и немотивированные, и соблазнами в виде других предметов одолеваемые (тут я с Шори согласен: тот факт, что студент занимается ещё чем-то, кроме греческого, — возмутительное свинство), и общий духовный упадок эпохи.

«Любой способный ученик может научиться читать простое греческое или латинское повествование, будь то басни, Цезарь или Ксенофонт, настолько же легко, насколько он обучается читать по-немецки.»

Вот это мне нравится, это звучит обнадеживающе; тут Ксенофонт выступает первым (серьёзным) автором, как я понимаю, и его можно сравнить, скажем, с Ремарком на инязе (любое сравнение такого рода хромает, но позволим себе такую вольность), и последнего лучше брать, имея уровень B2. За сколько мы там добиваемся такого свободного чтения на немецком? Насчёт лёгкости, ну, хотя я в своё время сдал немецкий всего лишь на C1, и Шори, уверен, читал на немецком свободнее меня, — я бы был осторожнее. Мы ещё вспомним Соболевского с его хрестоматийным:

Соболевский писал как-то:

«Язык играет огромную роль и служит большим препятствием, а знание его получается лишь книжным путем, не дающим возможности свободно читать произведения древнего автора. Читать Аристофана, например, совсем не то, что читать Мольера: Мольера я читаю довольно свободно, хотя никогда специально французским языком не занимался, а читать Аристофана и теперь не легко для меня, хотя я всю жизнь занимался греческим языком и писал диссертации по Аристофану.»

Тут непонятно, что думать: то ли Соболевский был очень способен к французскому, или не очень способен к греческому. А может, стоит обратить внимание на строчку: «а знание его получается лишь книжным путем, не дающим возможности свободно читать произведения древнего автора»? Может, все активные методы и есть попытка уйти от исключительно «книжного» пути?

Ὢ τῆς χάριτος! Сейчас бы с админом ΒΥΖΑΝΤΙΝΟΣ ΤΥΠΟΣ выпечку ароматную есть, жмурясь на солнце, а не в суете этой тонуть. Вспомни меня, друже, мимо местной церквушки проходя.

— Ἀγωνιῶ τι.
— Ὑπαρξιακὴ ἀγωνία;
— Οὐχί, συντακτική.

— Что-то мне тревожно.
— Экзистенциальная тревога?
— Нет, синтаксическая.

На Τὸ Μνημεῖον τοῦ Ἀγνώστου Στρατιώτου надпись ἀνδρῶν ἐπιφανῶν πᾶσα γῆ Τάφος из речи Перикла.

KULTUR — Культура состоит из:

· θεοσέβεια — благочестие, набожность
· ἠθική — этика, нравственность
· ὡραῖαι τέχναι — изящные искусства.
· περὶ κόσμου θεωρία — умозрение о мире, созерцание мира (космология/философия)


ΠΟΛΙΤΙΣΜΟΣ — Цивилизация состоит из:

· ἀθεΐα — безбожие, атеизм
· νόμοι — законы
· βιομηχανία — промышленность, индустрия
· πολιτική — политика

Это о терминологическом противопоставлении «культуры» (духовные, нравственные и эстетические ценности) и «цивилизации» (материальные, правовые и технические достижения). Греческий язык, увы, не выработал слова для «культуры»

Это какой-то... αἶσχος.

Классическая филология многострадальная сигма.

В издании её же Цирцеи уже всё пристойно.

Фонетическая микродрама в трех актах:

1. Марк освоил нечто, что ему казалось музыкальной древнегреческой просодией, но его препод по греческому, суровый дядька из семьи баптистов фундаментального толка, сказал, что тот звучит как гомик.

2. Чудаковатый немец, который бороздит масковские Х-еры с идеей тонического воскрешения греческих отцов, тот самый, что мечтает совершить морный транспереход в молодую Ренату Литвинову, решительно возражает и заявляет, что трушный pitch-accent это вам не «Корбен, милый..», а очень даже пацанская Μολὼν λαβέ тема, делая попутно поразительное признание, что так-то музыкальное ударение от нынешнего силового на слух и не отличишь особо.

3. Марк обвиняет немца в тугоухости и посылает его долбить сольфеджио до просветления. Далее в комментах ожидается добрая борода Иоанниса Стратакиса, шлющего колбаснику лучи поддержки и обещающего ему, что всего лишь после тридцати трех лет карьеры профессионального музыканта тот без всяких проблем сможет повышать тон на ударном слоге именно на квинту, как то описывает Дионисий Галикарнасский, а не на септиму, как это делал фембой Марк.

Парни, SMM-щика всё-таки наймите. 😊 Риторика протопопа Аввакума, бредущего по заснеженной тайге, может плохо продаваться.

Из книги выдающегося историка 20 века Апостолоса Вакалопулоса, «Характер греков».

«Введение греков в смысл свободы преследует и редактор «Греческих хроник» Майер, публикуя в своей газете серию своих статей под названием «Размышления к моим соотечественникам. Что означает Свобода» (№ 20 и 21 от 12 марта) и особенно настаивая на опасном эгоистичном «Какое мне дело?» τί με μέλλει! (вроде нашего современного δὲν μ' ἐνδιαφέρει!) новогреков. «Какое мне дело? Все мы должны быть озабочены, чтобы быть свободными; все мы должны быть объединены братской любовью и помогать с пылким рвением в установлении божественного правопорядка, в увеличении военных сил нации, в искоренении нечестивых тиранов с земли отцов наших, в создании государственных школ и типографий, и, одним словом, все мы должны быть озабочены, чтобы прочно утвердить нашу свободу.»

Νίκος Μπουγάς, создатель Χαρούμενος Ἔμπορος, троллище с аристофановской жилкой, помер.

Ну а куда ты денешься?

Τὰ φιλολογικὰ πράγματα.

Τινὲς λεπτότητες τῆς συμφωνίας τοῦ ῥήματος καὶ τοῦ οὐσιαστικοῦ ἐν τῇ κλασσικῇ ἑλληνικῇ γλώσσῃ. Ἴδετε τὰ ἑπόμενα παραδείγματα:

καὶ τὸ πλῆθος ἐψηφίσαντο πολεμεῖν — «большинство» (то есть οἱ πολλοί) проголосовало за войну.
(Фукидид, I, 125, 1)

καὶ ἤρετο τὸν δῆμον εἰ οὐκ αἰσχύνοιντο γελῶντες ...
он спросил народ (то есть граждан), не стыдно ли им смеяться.
(Эсхин, I, 84).

В общем, согласование — дело свободное. Носитель языка имел пространство для маневра и языковое чутье, коих нынешние писатели фанфиков на древнегреческом лишены. Бывает и наоборот: формально множественное число, а по смыслу — единственное. Например, знаменитая «аттическая схема», из-за которого глагол при подлежащем среднего рода во множественном числе ставится в единственное:

τὰ καλὰ ἐπιτηδεύματα εἰς ἀρετῆς κτῆσιν φέρει ...;
«хорошие занятия разве не ведут к добродетели?»
(Платон, «Государство», 444e).

Здесь всё просто: средний род множественного числа воспринимается как нечто неодушевлённое, собирательное, — как одна куча, а не поштучно. Поэтому и глагол в единственном.

Но иногда, ни с того ни с сего, появляется множественное:

Ἐνταῦθα ἦσαν τὰ Βελέσυος βασίλεια
«Там был дворец Велеса» (а глагол — во множественном).
(Ксенофонт, «Анабасис», I, 4, 10).

Почему? Может, потому что глагол стоит в начале, и автор ещё не понял, что подлежащее единственное по смыслу? Или ему мерещится множественность частей дворца? Кто знает. Может

А вот в другом месте множественное число глагола совершенно оправдано:

Τὰ δ᾽ ἅρματα ἐφέροντο τὰ μὲν δι᾿ αὐτῶν τῶν πολεμίων, τὰ δὲ καὶ διὰ τῶν Ἑλλήνων
«Колесницы неслись — одни сквозь врагов, другие сквозь греков»
(Ксенофонт, «Анабасис», I, 8, 20).

Тут колесницы — штуки исчислимые, и к тому же их явно две группы (τὰ μέν и τὰ δέ). Поэтому множественное число логично.

Или ещё:

ἀπάγων ... ἀργυρίου τετρακόσια καὶ ἑβδομήκοντα τάλαντα, ἃ περιεγένοντο τῶν φόρων
«увозя 470 талантов серебра, которые остались от налогов»
(Ксенофонт, «Греческая история», II, 3, 8).

Здесь говорится о точной сумме, которую Лисандр увозит в Спарту, — множественное число как бы подчёркивает значимость каждого таланта.

А вот ещё:

καὶ τὰ τέλη τῶν Λακεδαιμονίων ὑπέσχοντο αὐτοῖς
«спартанские власти им обещали»
(Фукидид, I, 58, 1).

Τὰ τέλη — это люди, чиновники, так что множественное число естественно. И есть вариант ὑπέσχετο (единственное число), что показывает: выбор не жёсткий.

Вообще таких нестыковок между смыслом и формой полно, и объяснить их одной схемой не получится, впрочем, если спрашивать φυσικὸς ὁμιλητὴς τῆς γλώσσης в таких случаях обосновать выбор, то он не всегда внятно может объяснить или скажет что «просто так» и удивится, что о его фразе пару диссертаций уже написали.


Возьмём, к примеру, «пиндарическое» или «беотийское» построение. Это когда глагол (чаще всего «быть» или его аналоги) стоит в начале предложения в единственном числе, а подлежащие потом — во множественном. Грамматики говорят: «потому что, когда произносишь глагол, ещё не знаешь, что будет дальше». Ну, может быть. А возможно, что для таких частотных слов, как ἔστιν, ἦν, γίγνεται и т.п., это просто застывшая форма, чанк и никакой психологии.

Даже если глагол в начале и подлежащих несколько (одушевлённых), по логике надо бы множественное число, как в:

προσεχώρησαν δ᾽ αὐτῷ καὶ Γοργίων καὶ Γόγγυλος
«к нему присоединились Горгион и Гонгил»
(Ксенофонт, «Греческая история», III, 1, 6).

Но даже вне застывших форм глагол в начале часто остаётся в единственном. И тут, видимо, каждый раз надо смотреть на контекст. Может, говорящий ещё не решил, как согласовать, — такое и по-русски бывает. Или он думает о ближайшем подлежащем. Но могут быть и другие причины.

Например:

Ἔπεμψέ με Ἀριαῖος καὶ Ἀρτάοζος, πιστοὶ ὄντες Κύρῳ ...
«меня послали Арией и Артаоз, верные Киру»
(Ксенофонт, «Анабасис», II, 4, 16).

Вот тут глагол в единственном (ἔπεμψε), хотя несколькими строками выше было:

ἔτυχον ἐν περιπάτῳ ὄντες ... Πρόξενος καὶ Ξενοφῶν
«Проксен и Ксенофонт оказались на прогулке» — а здесь глагол во множественном (ἔτυχον). Казалось бы, наоборот, ἔτυχον — более застывшая форма, но нет. А в первом случае единственное число, потому что посланец-то от Ариея (главного), и он выступает резко, с ходу. А потом уже ὄντες — множественное, как и положено.

Или у Платона:

εἴ σε φιλεῖ ὁ πατὴρ καὶ ἡ μήτηρ καὶ εὐδαίμονά σε ἐπιθυμοῦσι γενέσθαι
«если тебя любит отец и мать и желают тебе счастья»
(Платон, «Лисий», 207e).

Тут сначала φιλεῖ (единственное), а потом ἐπιθυμοῦσι (множественное). Почему? Видимо, отец и мать — две отдельные личности, и когда речь о желании, они уже объединяются, «мы с мамой тебя любим».

Или у Платона же:

πενθεῖ αὐτός τε καὶ οἱ ἑταῖροι
«он сам печалится и его друзья»
(Платон, «Федр», 258c).

Тут πενθεῖ — единственное, и понятно, что автор выделяет себя, а друзья просто прилагаются.

То же самое с глаголом в конце предложения — там тоже свои нюансы.

У Антифонта:

ὡς καὶ ἐγὼ καὶ ἡ γραφή λέγει
«как я и обвинительный акт говорят» (а глагол единственного числа)
(Антифонт, I, 2).

Тут оратор явно подчёркивает важность документа, а я тут вторым номером.

А у Ксенофонта:

βασιλεὺς δὲ καὶ οἱ σὺν αὐτῷ διώκων εἰσπίπτει
«царь и те, кто с ним, в погоне врываются» (глагол в единственном)
(Ксенофонт, «Анабасис», I, 10, 1).

Понятно, что царь — центр внимания, все остальные — при нём.

Когда подлежащие — названия вещей или смесь вещей и людей, разного рода и числа, то выбор единственного или множественного числа зависит от того, как говорящий это всё воспринимает. Важно и место слова, и то, что для него главнее.

Например:

λίθοι καὶ πλίνθοι καὶ ξύλα καὶ κέραμος ἀτάκτως ἐρριμένα οὐδὲν χρήσιμά ἐστιν
«камни, кирпичи, брёвна и черепица, набросанные как попало, никуда не годятся»
(Ксенофонт, «Воспоминания о Сократе», III, 1, 7).

Здесь — мешанина из разных материалов, неисчислимая, поэтому глагол в единственном (ἐστιν), а причастие (ἐρριμένα) — в среднем роде множественного, как бы обобщая.

Или у Геродота:

εἵπετό σφι καὶ ὀχήματα καὶ θεράποντες καὶ ἡ πᾶσα πολλὴ παρασκευή
«за ними следовали повозки, слуги и вся куча снаряжения»
(Геродот, V, 21).

Глагол в единственном, хотя подлежащих много. Почему? Может, потому что глагол в начале, а может, потому что автор представляет эту толпу как одну неупорядоченную массу.

Иногда глагол согласуется не с подлежащим, а с тем, что после него — с именной частью или приложением. Здесь тоже видно намерение говорящего.

Μυκῆναί μικρὸν ἦν
«Микены — маленький город» (глагол в единственном)
(Фукидид, I, 10, 1).

Тут подлежащее женского рода множественного числа (Μυκῆναι), а сказуемое среднего рода единственного, и глагол единственного — оттого ли, что Фукидид хочет подчеркнуть: город-то крошечный, хотя поход был огромный? Неплохо бы его самого спросить, но увы, классик помер и приходится довольствоваться теориями разных немцев.

Или у Эсхина:

Θήβαι δέ, Θήβαι, πόλις ἀστυγείτων, μεθ' ἡμέραν μίαν ἐκ μέσης τῆς Ἑλλάδος ἀνήρπασται
«А Фивы, Фивы, соседний город, в один день вырваны из сердца Греции» (глагол единственного, согласован с πόλις)
(Эсхин, «Против Ктесифонта», III, 133).

Понятно, почему единственное число: оратор боится именно за город, а не за отдельные дома.

Или у Геродота:

τὸ μὲν μῆκος τοῦ ὀρύγματος ἑπτὰ στάδιοί εἰσιν
«длина канала — семь стадий» (глагол во множественном)
(Геродот, III, 60).

Почему? Потому что «семь стадий» — это конкретная, осязаемая мера, в отличие от абстрактной «длины».

Резюме банальное, смысл первичнее формы и её под себя гнёт.