Спокойная агора? Ребята концепцию античной ἀγορά, похоже, совсем не выкупают.

«Таксисты в целом, и особенно афинские, — это не только ходячие университеты, но и барометры... Прислушивайтесь к ним.»

Таксисты как барометры общественных настроений везде одинаковы, а κινητά Πανεπιστήμια» дословно «передвижные университеты», у нас это скорее «ходячая энциклопедия".

Ну не сильно продвинутый у вас Advanced, парни, в «Палестре», как говорят, меньше чем за год до чтения этого текста доводят. И много дешевле. С другой стороны, одному лысому геологу-вертолетчику тоже ипотеку платить надо.

Это, надо полагать, уровень «Beginner».

Византийский император Юстин в переписке с главперсом Кавадом показывает, какими речевыми оборотами авторитетным людям следует решать дипломатические разногласия:

δεῖ ἡμᾶς ἀδελφοὺς ὄντας εἰς φιλίαν λαλεῖν καὶ μὴ ὑπὸ τῶν κυνῶν τούτων παίζεσθαι.

«Нам, — продолжал он, — подобает, как братьям, говорить между собой открыто и по-дружески и не позволять этим псам водить нас за нос». (Ἡ Χρονογραφία τοῦ Ἰωάννου Μαλάλα)

Полагаю все прочли переводы выдержек из статьи конца 19 века американского филолога Шори, где он критиковал новогреческий язык как мост к древнегреческому вообще и живое произношение греков в частности:

https://t.me/parakharatteintonomisma/2453
https://t.me/parakharatteintonomisma/2454

Греки ему уже отвечали по горячим следам, причём те, кто знал г. Шори лично, а именно в статье «Греческий по-гречески», которую написал Π. Λεωτσάκος из Sauveur College в августовском номере номере American University Magazine за 1895 год.


«В последнее время в печати вышли две статьи на тему изучения греческого языка. Одна из них — за авторством мистера Тайера из Пенсильванского университета (в апрельском номере American University Magazine), а вторая — в январском выпуске Forum, написанная одним из преподавателей древнегреческого языка, мистером Шори из Чикагского университета. Эта последняя статья была задумана как ответ на другую работу — «Преподавание греческого как живого языка», которая появилась в ноябрьском номере Forum и которую написал Ιωάννης Γεννάδιος, посол Греции в Великобритании. Поскольку оба этих джентльмена пользуются одними и теми же аргументами и преследуют одну и ту же цель, я позволю себе ответить им обоим сразу.

Мистер Тайер и мистер Шори явно точат зуб на греков-преподавателей и на греческую методику обучения. Odium philologicum (филологическая вражда) так и сочится из каждой строчки их статей, но я не стану опускаться до уровня этих предвзятых, сварливых педантов.

Главные же различия между преподавателями-греками и американскими коллегами сводятся к двум пунктам: (1) Греки способны оценить всё очарование и тонкость любого греческого текста — будь то древнего или современного, — а американские учителя на это не способны; (2) Греческий текст для грека всегда свеж и родственен, а для американского преподавателя — холоден и безвкусен. И кто же, спрашивается, согласится кормить своих учеников таким несвежим интеллектуальным пайком?

Причины такой желчи и горечи со стороны господ Шори и Тайера не так уж трудно понять. Ιωάννης Γεννάδιος имел неосторожность предложить прикрепить к некоторым американским колледжам и университетам преподавателей-греков для того, чтобы они показывали, как правильно произносить слова и как учить греческому как живому языку, оставив при этом обычные грамматические объяснения на долю американских учителей. Это, разумеется, была мера временная, но, видимо, она показалась этим джентльменам зловещим заговором и конкуренцией с их собственной персоной. Однако конкуренция тут ни при чём — напротив, предполагалось сотрудничество.

Но вот незадача: господа Шори и Тайер в своих заявлениях, к сожалению, не отличаются точностью. (1) Например, мистер Шори заявляет, что слово Κόσμος происходит от французского monde, потому что до того, как это французское слово появилось в языке, у греков, видите ли, такого понятия не существовало вовсе (см. Евангелие от Иоанна, 7:4 и 12:19). (2) Что касается так называемых «современных идиом», позвольте мне сослаться на профессора Джебба из Кембриджа в его трактате «Об отношении современного греческого языка к классическому». Он пишет: «Многие черты, которые мы считаем "современными", можно проследить на протяжении как минимум двух тысяч лет. Во многих случаях черты, которые сегодня кажутся нам современными особенностями, встречаются уже в самых ранних сохранившихся записях». Современный греческий язык унаследовал не только древнюю литературу, но и устную традицию, которая предшествовала литературной и существовала параллельно с ней на протяжении всего времени. (3) Что касается ценности современного греческого для изучения классического, господа Шори и Тайер выносят безапелляционный вердикт: «Это не даёт ровным счётом ничего». Звучит эффектно, но если бы это было правдой, это было бы, мягко говоря, ошеломляюще. Однако профессор Гудвин в своём отчёте об Американской школе в Афинах за 1882–83 годы говорит: «[Современный разговорный греческий] помогает ученику поддерживать свой древнегреческий язык в живом состоянии — как живой язык, а не как мёртвый груз; если он преподаётся как живой, ему можно научиться; если как мёртвый — то вы вообще не сможете обучить мёртвому языку тому, чему научить невозможно». (4) Мистер Шори делает «просвещённое» замечание, что «Платон не смог бы прочитать и абзаца в современной афинской газете». Однако профессор Гудвин в том же отчёте с ним не согласен: «Можно смело сказать, что если бы Платон или Демосфен вернулись в Афины, они читали бы ежедневные газеты без особого труда, разве что их слегка озадачили бы современные идеи и новые обороты речи. Но они легко освоили бы конструкции за один час занятий». (5) Ну и наконец, утверждение мистера Шори о том, что «пять шестых слов в греческой газете — это древнегреческие слова», нужно дополнить тем, что и оставшаяся одна шестая — это тоже греческие слова.

Современный литературный греческий — это, по сути, упрощённый аттический диалект, и потому было бы правильнее называть его «современным аттическим».(когда автор говорит о литературном языке, он имеет в виду кафаревусу, λογία γλῶσσα, прим.переводчика)

Именно аттический диалект лежит в основе преподавания языка в Греции. В моей родной деревенской школе на склонах Тайгета в Лаконии, а затем всю гимназию и университет я изучал только аттическую грамматику (написанную, кстати, отцом τοῦ Γενναδίου) которая, по сути, представляет собой то же самое, что и грамматика профессора Гудвина. В Греции классический греческий преподаётся так: сложные отрывки пересказываются на более простом аттическом, но целые страницы обычного повествования вообще не нуждаются в изменении. Следовательно, классический аттический и «современный аттический» (пример такого языка вы можете видеть на фотографии в комментариях) — это, по сути, одно и то же, пока речь не доходит до сложных конструкций. Лучший современный стиль настолько близок к аттическому, что если бы какая-нибудь газета, отражающая литературный вкус образованных слоёв, вздумала публиковать «Анабасис» Ксенофонта (который, к слову, в греческих школах не читают) в виде сериала, то читатели набрасывались бы на него с той же жадностью, что и на современные военные новости, и вряд ли заметили бы разницу в формах или синтаксисе. Разве что стиль показался бы им чуточку старомодным, да имена воинов выдали бы возраст рассказа.

Что касается произношения, мистер Шори утверждает: «Произношение, описанное во введении к грамматике профессора Гудвина, гораздо ближе к речи древних, чем то, что можно услышать в Афинах сегодня». Но профессор Гудвин в своём отчёте думает иначе: «Я сомневаюсь, что Платон или Демосфен отдали бы предпочтение этому нашему произношению» (восстановленному, прим.переводчика). Забавно, что выдающийся учёный-эллинист Гудвин на практике использует то произношение, в которое сам, оказывается, не особенно-то и верит. На эту же тему профессор Джон Уильямс Уайт из Гарварда во введении к своему «Начальному курсу греческого языка» пишет: «Единственная альтернатива нынешней практике — это современное греческое произношение. Если учёные согласятся принять его, мы получим ясный стандарт и живое произношение».

Точность и лёгкость, с которой сегодняшние образованные греки произносят свой древний язык, действительно впечатляют. Профессор Уайт выбрал верное направление, и, без сомнения, рано или поздно это произношение восторжествует и в нашей стране, поскольку в Англии и на континенте оно уже завоёвывает позиции. Современное греческое произношение, по сути, полностью идентично произношению древних (скорее позднеантичного периода, прим.переводчика). Когда американские учёные мужи наконец скинут с себя ярмо "германолатрии", они поймут, что именно Афины сегодня должны задавать стандарт правильного греческого произношения — точно так же, как Париж, Берлин и Лондон задают стандарты для французского, немецкого и английского языков соответственно. Труды Фридриха Бласса по этой теме, изданные в его брошюре «О произношении греческого языка», были недавно полностью опровергнуты в солидном научном трактате, написанном на греческом и французском языках уроженцем Греции, известным учёным господином Теодором Пападимитропулосом.

Его сокрушительные аргументы столь же импозантны и длинны (800 страниц!) как его собственное имя. Это самая исчерпывающая работа о греческом произношении из когда-либо написанных.

Попытки мистера Шори очернить преподавание в моей alma mater (ἡ τροφὸς μήτηρ μου), Афинском университете, настолько прозрачны, что я просто предоставлю слово самому себе: «В прошлом году я посетил занятия мистера Шори, и в течение целого часа там не прозвучало ни одного греческого слова — ни случайно, ни намеренно; единственное, что происходило, — это неловкий пересказ туда-сюда между учителем и классом. А когда один студент спросил, как произносится то или иное греческое слово, мистер Шори ушёл от ответа, сказав, что произношение греческих слов его не касается. И мне тогда показалось, что учитель там был абсолютно лишним, потому что любой член группы, имея под рукой грамматику, словарь и готовый перевод, мог бы справиться с этим не хуже его самого».

Ограниченность познаний мистера Шори и мистера Тайера в древнегреческом неизбежно замыкает их в рамки заурядных университетских учебных курсов, а их знания — по большей части вторичны. Без тесного знакомства с современным греческим языком и литературой они, по сути, гроша ломаного не стоят, поскольку мистер Шори, к примеру, даже не способен вымолвить ни слова по-гречески в ответ на моё обращение к нему на греческом (которое я, замечу, произнёс медленно и очень отчётливо).

Господа Шори и Тайер, возможно, и способны понять грамматические формы и структуру какого-нибудь сложного отрывка у Платона или Демосфена; они даже способны уловить какой-то разбавленный смысл из ещё более разбавленного перевода. Но лучшая часть греческого языка, как, впрочем, и любой другой литературы, вообще не поддаётся переводу. А прочитать изящный отрывок у этих или других греческих авторов с настоящим греческим тоном и чувством они не в состоянии. И потому они не способны оценить ни тонкость и изящество греческой мысли, ни эстетическую сторону греческого ума, которая стоит за этими бездушными буквами. Причина проста: они никогда не учили греческий как настоящий живой язык — через слух и голос. Следовательно, они не мыслят на нём и, что гораздо важнее, не чувствуют его. А ведь именно это чувство и стремится пробудить в студенте движение за преподавание греческого как живого языка в Греции. И если это чувство так и не будет достигнуто, то вся предшествующая грамматическая зубрёжка окажется пустой тратой сил.»

Как повезло Сократу родиться в Афинах, а не в Ионии, иначе бы нынешние селджуки уже отмечали каждый год день рождения дорогого брата великого турецкого философа Сократа.

Везем еще магнитик из Смирны!

Ты, позирующий на камеру в Летнем саду с томиком греческих трагиков, печатью Weltschmerz на бледном челе и задумчиво смотрящий вдаль, никогда не достигнешь фотогеничности простой греческой γιαγιά.

Рецепция. Когда решила перепеть сирен, чтоб муж поторопился.

Это слово древнее и τὰ συμφραζόμενα в значении «часть текста или речи» у старых авторов есть, напр. Гален в Περὶ τῶν οὐχ ἑωραμένων Ἱπποκράτους ἐκπτώσεων:
«этому, кажется, свидетельствуют сопутствующие слова (τούτοις ἔοικε τὰ συμφραζόμενα τῇ λέξει μαρτυρεῖν)

Часто, даже при высоком уровне владения иностранным языком, людям попадаются незнакомые слова, значение которых можно понять из контекста (греч. από τα συμφραζόμενα).

Пример:
• Η λέξη μου ήταν άγνωστη, αλλά κατάλαβα τι σήμαινε από τα συμφραζόμενα.
=Слово было мне незнакомо, но по контексту я понял, что оно означает.

Выдержка из толстой и интересной монографии на немецком Johannes Niehoff-Panagiotidis, Koine und Diglossie:


«О том, что сегодняшние диалекты могут дать классической филологии и науке о греческом языке

«Но, что и говорить, похвально для греков — при их-то одновременно научных и национальных устремлениях — что они скрупулёзно записывают живые диалекты своего языка и готовят большой словарь, который пригодится и для древнего языка: ведь в них сохранились отдельные старые слова, и кое-что из того, что в дошедших до нас текстах встречается лишь раз или вовсе пропало, получает таким образом объяснение».

(Виламовиц, Geschichte, стр. 3 сл.)

По своему опыту скажу: среди классических филологов знание новогреческого — не сказать чтобы частое явление. Археологам без него никуда, а вот в классической филологии, возможно, именно благодаря тому, что в конце прошлого века византинистика и связанная с ней (до сих пор) новогреческая филология стали самостоятельными, — а уж точно благодаря третьему гуманизму с его повышенным вниманием к якобы вечным ценностям, — снова взяла верх установка отмежёвываться от всего «позднего» и «постклассического». Тогда как Виламовиц интересовался решительно всем, что было написано по-гречески, и мог хотя бы следить за докладами на высоком литературном языке, его последователи решили, что историзм можно и забросить. Так что даже призыв Э. Швицера, чтобы каждый филолог знал хотя бы современное произношение как нечто «живое», видимо, не везде нашёл отклик.

Против этого досадного положения есть два довода — один общий, другой касающийся частных филологических проблем. Второй мы ниже покажем в действии на нескольких примерах, где сегодняшние диалекты помогают решить конкретные вопросы; общий же довод пусть будет своего рода «введением общего характера».

Довод этот до смешного прост, даже банален, и в этой работе уже не раз всплывал — явно или между строк: история греческого языка — это единство во времени и пространстве. Иными словами, на одной и той же территории три тысячи лет без перерыва говорят по-гречески, пусть и с местными и временны́ми изменениями. У любого языкового явления, как и у всякого, есть два временных измерения: одно связывает его с прошлым, другое — с будущим. Конкретно: каждое высказывание на греческом в историческую эпоху опирается на предшествующие и само служит основой для последующих. А на уровне «речи» (parole) каждое такое высказывание есть реализация системы греческого языка, которая за три тысячи лет хоть и менялась, но разрывов не знала. Значит, любое греческое слово или предложение можно расположить на временной оси, тянущейся от реконструируемого «прагреческого» до наших дней; история греческого не кончается ни на Юстиниане, ни на Византии, ни на Психарисе, а пока что — в 1994 году. Это единство верно для любого исторического языка, но в греческом ему соответствует ещё и локальное единство литературного языка: на грекоязычной территории исторически сменяли друг друга разные наддиалектные нормы — от аттической литературной до койне, — но никогда не происходило дробления на местные письменные языки, как, скажем, испанский, французский, итальянский или хинди, маратхи, синдхи. Естественные диалектные различия в греческом после победы аттического так и не поднялись выше уровня диалектов — за двумя важными исключениями: поэзия в древности и крестоносная литература в «средние века».

К чему приводит осознание этой целостности греческой языковой истории — или, наоборот, её игнорирование — уже не раз прояснялось в этой работе. В качестве положительного примера приведу замечания В. Шульце о греческой глагольной системе — их стоит процитировать, чтобы показать, каких прозрений можно достичь, владея обеими языковыми фазами:

«Во всех объединённых здесь случаях речь идёт о сравнительно позднем образовании новых презенсов от давно существовавших аористов и для них. Это процесс, который в истории греческого языка повторялся снова и снова. Тот, кто с некоторым вниманием проследил за изменениями презентных формаций от древнейших времён до новейших, вряд ли станет сомневаться, что аорист в греческой глагольной системе занимает, так сказать, центральное место и имеет больше всего шансов как устойчивый элемент пережить смену менее защищённых презенсов. То, что прекрасная статья Хадзидакиса „К образованию презенса в новогреческом“ на бесчисленных примерах показала для новейших этапов развития, проявляется уже у Гомера и даже до Гомера».

Обратная, негативная сторона видна, например, в метрике. Специалисты по метрике, насколько я знаю, обычно не жалуют языкознание вообще и новогреческий в особенности, уж не говоря о его диалектах. Вместо этого довольствуются общим мнением, что в поздней античности повсюду количественный принцип стихосложения исчез и уступил место «византийскому» тоническому стиху, от которого ведёт начало современная техника. Однако, во-первых, современная техника, скажем, народных песен, одновременно и силлабическая, и акцентная; а во-вторых, из упомянутой статьи Зайлера мы знаем, что существуют диалекты, где количественно-акцентный принцип если и действует, то при особых условиях, — но я что-то не слышал, чтобы богатую народную поэзию именно этих диалектов привлекали для изучения античного произношения (например, геминат) или метрики.

Значит, и в греческом должно действовать то, что Э. Лёфстедт сказал во введении к своему комментарию на Паломничество Этерии: «Даже современные романские языки, которые в значительной мере восприняли наследство народной латыни, соответственно, могут иногда давать неожиданный ключ к объяснению древнелатинских слов и выражений». И Лёфстедт тут же напоминает о засвидетельствованном у Луцилия латинском demagis, которое Лахманн в первом приступе конъектурального бешенства вычеркнул, пока Ф. Диц не сопоставил его с испанским demás и тем самым не объяснил.

Такое игнорирование новогреческого тем более обидно, что он во многом ближе к древнему языку, чем романские — к латыни. К тому же, в отличие от латыни, греческая литература на заре своей письменной традиции — это литература диалектная, и греческая поэзия остаётся таковой даже в эллинистическую эпоху (пусть и в изменённом виде) — вплоть до византийских поэтов и даже дальше. Правда, «гомеризирование» уже в эллинизме никак не было привязано к живому тогда диалекту — поэтические глоссы это отдельная история, — но внутри письменного греческого дифференциация куда сильнее, чем в латыни, которая изначально опиралась на один диалект, сильно расширившийся, и чей «поэтический язык» гораздо менее пёстрый, чем греческий. Эту разницу между двумя культурными языками, кстати, знали уже античные авторы, см. Квинтилиан, Inst. 1, 5, 29. Но если значительные остатки древних диалектов сохранились — хотя бы дорийский и ионийский живут до сих пор, — мы не можем заранее, положившись на принцип песочных часов, отвергать помощь, которую нам могут оказать цаконийский, понтийский и в меньшей степени другие идиомы, — тем более что даже диалекты, явно восходящие к койне, всё равно сохранили хоть несколько реликтовых слов, которые можно использовать. Ведь и оскско-умбрский оставил вполне почтенные следы в словаре диалектов, на которых сейчас говорят на его территории, и ни один специалист по древнеиталийским языкам не может их игнорировать. При этом оскско-умбрский был куда дальше от латыни, чем греческие диалекты друг от друга, так что в Италии даже в лексике интерференции менее вероятны; но, в отличие от греческих диалектов, оскско-умбрский никогда не имел сколько-нибудь заметного влияния именно на латинский поэтический язык, так что для языка Вергилия его знание даёт немного. В греческом же, как сказано, всё совсем иначе: до примерно 400 г. до н.э. у нас вообще только диалектная поэзия, а позже, по сильной традиции александрийцев, рядом с её более или менее искусственным продолжением идёт «обогащение» поэтического языка глоссами из самых разных диалектов, которые эти филологи-поэты собирали в ходе работы над текстами.

И вот тут-то мы можем вмешаться. С одной стороны, мы можем сделать то же, что делали античные филологи — по крайней мере в начале александрийской эпохи, когда они привлекали современные им диалекты (постепенно исчезавшие), чтобы объяснять редкие или непонятные слова, как бы бессистемно это ни делалось. Правда, древние диалекты как целое сегодня по большей части утрачены, но, во-первых, два из них ещё живы, а во-вторых, они везде оставили хотя бы лексические реликты — особенно названия растений, животных, инструментов, то есть как раз то, что занимало и наших античных предшественников в толковании слов. Ведь один из элементов упадка античной филологии как раз состоял в том, что она стала ссылаться только на признанных корифеев и всё меньше привлекала живой язык для объяснения древних памятников — тут сыграл роль и аттицизм. Так что тот, кто сегодня отказывается хотя бы попробовать обратиться к койне или современным идиомам и довольствуется словарями типа Лидделла-Скотта, возвращается на уровень поздневизантийских учёных, которые удовольствовались унылыми компиляциями вроде Etymologicum Magnum, потому что презирали от всей души тот язык, на котором говорили вокруг них.»