Αἰδώς, Ἀργεῖοι, κάκ' ἐλέγχεα, εἶδος ἀγητοί (Стыд, аргивяне, и срам: вы доблестны только по виду!)

Должен признать, что Станислав – мастер предварительных ласк. Уже второй пост на тему греческого языка, и в каждом подчёркивается, что вопрос произношения мал, незначим и второстепенен. Как говорится, ждём, пока мы перейдём к основной теме – а именно к ценности новогреческого языка, – но пока Станислав продолжает писать про произношение.

Кстати, если вопрос произношения настолько не важен, то, очевидно, он важен только для представителей новогреческого крыла. Ну, может быть, тогда стоит сделать приятное новогреку и перейти на современное произношение? Но это я так шучу.

Хм… Значит, мы, как говорится, не знаем в точности произношения Софокла и Демосфена. Да, мы не знаем (кстати, они не современники и можно предположить, что звучали они не одинаково). Поэтому я помню разговор с одним филологом-классиком, который сказал: «Да, даже если у нас есть надежда получить не сто процентов, а девяносто семь процентов точности того, как оно звучало, мы не должны отступать». Ну, простите, откуда вы взяли эту цифру – девяносто семь процентов? Откуда такой оптимизм? Это удивительно.

Мы имеем дело с реконструкцией, и с этим нужно смириться. Когда вошли в употребление гласные звуки, характерные для новогреческого? Ну, коллеги, вы знаете, что это начало происходить ещё до того, как античность закончилась. И даже ещё до того, как… ну, процесс этот был долгий. Ещё до рождения Господа нашего Иисуса Христа.

Весьма характерно замечание о том, что «произношение, описанное в грамматике Гудвина Изумрудного города будто бы ближе к речи древних, чем то, что мы слышим в Афинах сегодня.» Ну послушайте, что значит «ближе»? Эм… Ближе как реконструкция? Ну, возможно. Никто и не говорит, что произношение не менялось. Но это не тот случай, когда количество переходит в качество, что вот мы делаем, делаем, устанавливаем детали всё ближе, и в какой-то момент начинаем звучать как Платон. Мы не будем звучать как Платон.

Потому что если кто-то оденет тулуп или ещё какую-то одежду из старых, старославянских времён (простите, я не знаю деталей, что они там носили) и скажет: «Михаил, я ближе к своим предкам, чем вы» – ну, Михаил, вы должны это признать. Но послушайте: это не вопрос аутентичности тулупа, который ты сшил по заказу. Сейчас количество не перейдёт в качество, и ты не будешь древним славянином. Это не совсем так работает.

По поводу «приятности» мы отложим.

Ещё один вопрос: когда говорят «приятно» – «неприятно», «как лучше говорить», почему-то считается, что подразумевается, будто мы имеем дело с двумя живыми «найтивными» системами произношения – как если бы это происходило, например, с американским и британским акцентом. В этом случае вы можете выбирать из двух акцентов, говорить, что вам нравится больше, какая манера произношения более востребована и т.д. и имитировать носителей в меру своих способностей. У вас есть два условных носителя языка, которые произносят свой родной язык. Но восстановленное произношение, которое вы слышите от своих преподавателей, – это не то произношение, которое вы могли услышать из уст Платона или Ксенофонта. И это не потому, что я такой жестокий, это просто факт. Это нужно помнить, когда каждый раз мне говорят, что я буду лучше говорить как Платон. Окстись, друже. Окстись.

Типичное замечание « студента-грека мне не удалось встретить...». Разочарование западного филолога в конкретных живых греках – такая же обычная история, как разочарование, не знаю, юной девушки карамзинских времен в первой любви или ещё что-нибудь из романов.

Ох, у нас здесь, сразу, естественно, в вопросе произношения начинают говорить о поэзии, да, о метре. Пиндар, Эсхил и так далее. Господа, ну, метр – это немного другая история. Если уж вам нужно поговорить о поэзии, то вы бы сосредоточились на длиннотах и долготах, а также на музыкальном ударении, которое вы, скорее всего, почти наверняка уж точно не воспроизведёте. Это ещё более сложная задача, нежели реконструировать какие-то гласные и согласные. Госпожа Янзина пишет на странице тридцать шесть первого тома своего учебника следующее: «В современном реконструированном произношении типы ударения обычно не различаются по качеству, и все древнегреческие слова читаются силовым ударением».
Ха! как будто у вас есть варианты и вы можете спокойно перейти на музыкальное ударение. Нет, не можете. Это всё равно что в классе, полном безногих, сказать: «Ну, в принципе, давайте на скакалке мы прыгать не будем». Ну, вы и не можете.

Дальше пишет Янзина: «Впрочем, уже начиная со II века до нашей эры, древнегреческое музыкальное ударение стало перерождаться в силовое».

И, заканчивая эту тему: поэзия, конечно, хорошо, но что мне делать, если я хочу читать Ксенофонта или ещё какую-нибудь прозу? Зачем мне это как студенту?

Ну и заканчивается всё это тем, что «подлинный предмет спора заключается в ценности новогреческого языка». И по характеру вступления я подозреваю, что ценность его для Шори стремится к нулю. Ну, посмотрим.

Спокойная агора? Ребята концепцию античной ἀγορά, похоже, совсем не выкупают.

«Таксисты в целом, и особенно афинские, — это не только ходячие университеты, но и барометры... Прислушивайтесь к ним.»

Таксисты как барометры общественных настроений везде одинаковы, а κινητά Πανεπιστήμια» дословно «передвижные университеты», у нас это скорее «ходячая энциклопедия".

Ну не сильно продвинутый у вас Advanced, парни, в «Палестре», как говорят, меньше чем за год до чтения этого текста доводят. И много дешевле. С другой стороны, одному лысому геологу-вертолетчику тоже ипотеку платить надо.

Это, надо полагать, уровень «Beginner».

Византийский император Юстин в переписке с главперсом Кавадом показывает, какими речевыми оборотами авторитетным людям следует решать дипломатические разногласия:

δεῖ ἡμᾶς ἀδελφοὺς ὄντας εἰς φιλίαν λαλεῖν καὶ μὴ ὑπὸ τῶν κυνῶν τούτων παίζεσθαι.

«Нам, — продолжал он, — подобает, как братьям, говорить между собой открыто и по-дружески и не позволять этим псам водить нас за нос». (Ἡ Χρονογραφία τοῦ Ἰωάννου Μαλάλα)

Полагаю все прочли переводы выдержек из статьи конца 19 века американского филолога Шори, где он критиковал новогреческий язык как мост к древнегреческому вообще и живое произношение греков в частности:

https://t.me/parakharatteintonomisma/2453
https://t.me/parakharatteintonomisma/2454

Греки ему уже отвечали по горячим следам, причём те, кто знал г. Шори лично, а именно в статье «Греческий по-гречески», которую написал Π. Λεωτσάκος из Sauveur College в августовском номере номере American University Magazine за 1895 год.


«В последнее время в печати вышли две статьи на тему изучения греческого языка. Одна из них — за авторством мистера Тайера из Пенсильванского университета (в апрельском номере American University Magazine), а вторая — в январском выпуске Forum, написанная одним из преподавателей древнегреческого языка, мистером Шори из Чикагского университета. Эта последняя статья была задумана как ответ на другую работу — «Преподавание греческого как живого языка», которая появилась в ноябрьском номере Forum и которую написал Ιωάννης Γεννάδιος, посол Греции в Великобритании. Поскольку оба этих джентльмена пользуются одними и теми же аргументами и преследуют одну и ту же цель, я позволю себе ответить им обоим сразу.

Мистер Тайер и мистер Шори явно точат зуб на греков-преподавателей и на греческую методику обучения. Odium philologicum (филологическая вражда) так и сочится из каждой строчки их статей, но я не стану опускаться до уровня этих предвзятых, сварливых педантов.

Главные же различия между преподавателями-греками и американскими коллегами сводятся к двум пунктам: (1) Греки способны оценить всё очарование и тонкость любого греческого текста — будь то древнего или современного, — а американские учителя на это не способны; (2) Греческий текст для грека всегда свеж и родственен, а для американского преподавателя — холоден и безвкусен. И кто же, спрашивается, согласится кормить своих учеников таким несвежим интеллектуальным пайком?

Причины такой желчи и горечи со стороны господ Шори и Тайера не так уж трудно понять. Ιωάννης Γεννάδιος имел неосторожность предложить прикрепить к некоторым американским колледжам и университетам преподавателей-греков для того, чтобы они показывали, как правильно произносить слова и как учить греческому как живому языку, оставив при этом обычные грамматические объяснения на долю американских учителей. Это, разумеется, была мера временная, но, видимо, она показалась этим джентльменам зловещим заговором и конкуренцией с их собственной персоной. Однако конкуренция тут ни при чём — напротив, предполагалось сотрудничество.

Но вот незадача: господа Шори и Тайер в своих заявлениях, к сожалению, не отличаются точностью. (1) Например, мистер Шори заявляет, что слово Κόσμος происходит от французского monde, потому что до того, как это французское слово появилось в языке, у греков, видите ли, такого понятия не существовало вовсе (см. Евангелие от Иоанна, 7:4 и 12:19). (2) Что касается так называемых «современных идиом», позвольте мне сослаться на профессора Джебба из Кембриджа в его трактате «Об отношении современного греческого языка к классическому». Он пишет: «Многие черты, которые мы считаем "современными", можно проследить на протяжении как минимум двух тысяч лет. Во многих случаях черты, которые сегодня кажутся нам современными особенностями, встречаются уже в самых ранних сохранившихся записях». Современный греческий язык унаследовал не только древнюю литературу, но и устную традицию, которая предшествовала литературной и существовала параллельно с ней на протяжении всего времени. (3) Что касается ценности современного греческого для изучения классического, господа Шори и Тайер выносят безапелляционный вердикт: «Это не даёт ровным счётом ничего». Звучит эффектно, но если бы это было правдой, это было бы, мягко говоря, ошеломляюще. Однако профессор Гудвин в своём отчёте об Американской школе в Афинах за 1882–83 годы говорит: «[Современный разговорный греческий] помогает ученику поддерживать свой древнегреческий язык в живом состоянии — как живой язык, а не как мёртвый груз; если он преподаётся как живой, ему можно научиться; если как мёртвый — то вы вообще не сможете обучить мёртвому языку тому, чему научить невозможно». (4) Мистер Шори делает «просвещённое» замечание, что «Платон не смог бы прочитать и абзаца в современной афинской газете». Однако профессор Гудвин в том же отчёте с ним не согласен: «Можно смело сказать, что если бы Платон или Демосфен вернулись в Афины, они читали бы ежедневные газеты без особого труда, разве что их слегка озадачили бы современные идеи и новые обороты речи. Но они легко освоили бы конструкции за один час занятий». (5) Ну и наконец, утверждение мистера Шори о том, что «пять шестых слов в греческой газете — это древнегреческие слова», нужно дополнить тем, что и оставшаяся одна шестая — это тоже греческие слова.

Современный литературный греческий — это, по сути, упрощённый аттический диалект, и потому было бы правильнее называть его «современным аттическим».(когда автор говорит о литературном языке, он имеет в виду кафаревусу, λογία γλῶσσα, прим.переводчика)

Именно аттический диалект лежит в основе преподавания языка в Греции. В моей родной деревенской школе на склонах Тайгета в Лаконии, а затем всю гимназию и университет я изучал только аттическую грамматику (написанную, кстати, отцом τοῦ Γενναδίου) которая, по сути, представляет собой то же самое, что и грамматика профессора Гудвина. В Греции классический греческий преподаётся так: сложные отрывки пересказываются на более простом аттическом, но целые страницы обычного повествования вообще не нуждаются в изменении. Следовательно, классический аттический и «современный аттический» (пример такого языка вы можете видеть на фотографии в комментариях) — это, по сути, одно и то же, пока речь не доходит до сложных конструкций. Лучший современный стиль настолько близок к аттическому, что если бы какая-нибудь газета, отражающая литературный вкус образованных слоёв, вздумала публиковать «Анабасис» Ксенофонта (который, к слову, в греческих школах не читают) в виде сериала, то читатели набрасывались бы на него с той же жадностью, что и на современные военные новости, и вряд ли заметили бы разницу в формах или синтаксисе. Разве что стиль показался бы им чуточку старомодным, да имена воинов выдали бы возраст рассказа.

Что касается произношения, мистер Шори утверждает: «Произношение, описанное во введении к грамматике профессора Гудвина, гораздо ближе к речи древних, чем то, что можно услышать в Афинах сегодня». Но профессор Гудвин в своём отчёте думает иначе: «Я сомневаюсь, что Платон или Демосфен отдали бы предпочтение этому нашему произношению» (восстановленному, прим.переводчика). Забавно, что выдающийся учёный-эллинист Гудвин на практике использует то произношение, в которое сам, оказывается, не особенно-то и верит. На эту же тему профессор Джон Уильямс Уайт из Гарварда во введении к своему «Начальному курсу греческого языка» пишет: «Единственная альтернатива нынешней практике — это современное греческое произношение. Если учёные согласятся принять его, мы получим ясный стандарт и живое произношение».

Точность и лёгкость, с которой сегодняшние образованные греки произносят свой древний язык, действительно впечатляют. Профессор Уайт выбрал верное направление, и, без сомнения, рано или поздно это произношение восторжествует и в нашей стране, поскольку в Англии и на континенте оно уже завоёвывает позиции. Современное греческое произношение, по сути, полностью идентично произношению древних (скорее позднеантичного периода, прим.переводчика). Когда американские учёные мужи наконец скинут с себя ярмо "германолатрии", они поймут, что именно Афины сегодня должны задавать стандарт правильного греческого произношения — точно так же, как Париж, Берлин и Лондон задают стандарты для французского, немецкого и английского языков соответственно. Труды Фридриха Бласса по этой теме, изданные в его брошюре «О произношении греческого языка», были недавно полностью опровергнуты в солидном научном трактате, написанном на греческом и французском языках уроженцем Греции, известным учёным господином Теодором Пападимитропулосом.

Его сокрушительные аргументы столь же импозантны и длинны (800 страниц!) как его собственное имя. Это самая исчерпывающая работа о греческом произношении из когда-либо написанных.

Попытки мистера Шори очернить преподавание в моей alma mater (ἡ τροφὸς μήτηρ μου), Афинском университете, настолько прозрачны, что я просто предоставлю слово самому себе: «В прошлом году я посетил занятия мистера Шори, и в течение целого часа там не прозвучало ни одного греческого слова — ни случайно, ни намеренно; единственное, что происходило, — это неловкий пересказ туда-сюда между учителем и классом. А когда один студент спросил, как произносится то или иное греческое слово, мистер Шори ушёл от ответа, сказав, что произношение греческих слов его не касается. И мне тогда показалось, что учитель там был абсолютно лишним, потому что любой член группы, имея под рукой грамматику, словарь и готовый перевод, мог бы справиться с этим не хуже его самого».

Ограниченность познаний мистера Шори и мистера Тайера в древнегреческом неизбежно замыкает их в рамки заурядных университетских учебных курсов, а их знания — по большей части вторичны. Без тесного знакомства с современным греческим языком и литературой они, по сути, гроша ломаного не стоят, поскольку мистер Шори, к примеру, даже не способен вымолвить ни слова по-гречески в ответ на моё обращение к нему на греческом (которое я, замечу, произнёс медленно и очень отчётливо).

Господа Шори и Тайер, возможно, и способны понять грамматические формы и структуру какого-нибудь сложного отрывка у Платона или Демосфена; они даже способны уловить какой-то разбавленный смысл из ещё более разбавленного перевода. Но лучшая часть греческого языка, как, впрочем, и любой другой литературы, вообще не поддаётся переводу. А прочитать изящный отрывок у этих или других греческих авторов с настоящим греческим тоном и чувством они не в состоянии. И потому они не способны оценить ни тонкость и изящество греческой мысли, ни эстетическую сторону греческого ума, которая стоит за этими бездушными буквами. Причина проста: они никогда не учили греческий как настоящий живой язык — через слух и голос. Следовательно, они не мыслят на нём и, что гораздо важнее, не чувствуют его. А ведь именно это чувство и стремится пробудить в студенте движение за преподавание греческого как живого языка в Греции. И если это чувство так и не будет достигнуто, то вся предшествующая грамматическая зубрёжка окажется пустой тратой сил.»

Как повезло Сократу родиться в Афинах, а не в Ионии, иначе бы нынешние селджуки уже отмечали каждый год день рождения дорогого брата великого турецкого философа Сократа.

Везем еще магнитик из Смирны!

Ты, позирующий на камеру в Летнем саду с томиком греческих трагиков, печатью Weltschmerz на бледном челе и задумчиво смотрящий вдаль, никогда не достигнешь фотогеничности простой греческой γιαγιά.

Рецепция. Когда решила перепеть сирен, чтоб муж поторопился.

Это слово древнее и τὰ συμφραζόμενα в значении «часть текста или речи» у старых авторов есть, напр. Гален в Περὶ τῶν οὐχ ἑωραμένων Ἱπποκράτους ἐκπτώσεων:
«этому, кажется, свидетельствуют сопутствующие слова (τούτοις ἔοικε τὰ συμφραζόμενα τῇ λέξει μαρτυρεῖν)

Часто, даже при высоком уровне владения иностранным языком, людям попадаются незнакомые слова, значение которых можно понять из контекста (греч. από τα συμφραζόμενα).

Пример:
• Η λέξη μου ήταν άγνωστη, αλλά κατάλαβα τι σήμαινε από τα συμφραζόμενα.
=Слово было мне незнакомо, но по контексту я понял, что оно означает.