Τὸ δράμα τοῦ θανάτου καὶ τῆς ἀνάστασης τοῦ Ἑλληνισμοῦ ὁλόκληρο περιλαμβάνεται μέσα στὴν ἐκκλησία μας. Ὅταν σκεφτοῦμε ἔτσι, βλέπουμε ποιὰ μπορεῖ νὰ ’ναι ἡ αἰσθητικὴ πειθαρχία ποὺ χρειάζονται τὰ μάτια μας γιὰ νὰ δοῦνε. Νὰ δοῦμε τὴν πόλη τῶν πολλῶν καὶ ὡραίων ναῶν, ὅπως συνήθως χαρακτηρίζεται, τὴν πόλη τοῦ Ἁγίου Δημητρίου, ὅπως ἐπίσης ἡ Θεσσαλονίκη ὀνομάζεται.
Весь трагический путь эллинизма — его смерть и воскресение — заключён в нашей Церкви. Если мы посмотрим на это именно так, то поймём, какой эстетической дисциплины требуют наши глаза, чтобы обрести подлинное зрение. Тогда мы увидим город многих прекрасных храмов, как его обычно называют; город святого Димитрия, как именуют и ἡ Θεσσαλονίκη.
— Νίκος Γαβριὴλ Πεντζίκης, Μητέρα Θεσσαλονίκη.
Ἀπὸ πανω, προς τὰ κάτω: Ι.Ν. Ἁγίας Αἰκατερίνης, Ι.Ν.Οσίου Δαυίδ, Ι.Ν Ἁγίου Παντελεήμονος, Ι.Ν. Ἁγίου Νικολάου τοῦ Ὀρφανοῦ, Ι.Ν. Προφήτη Ἠλία, Ἱερὰ Μονὴ Βλατάδων, Ι.Ν Παναγίας Ἀχειροποίητου, Ι. Ν. Ἁγίων Ἀποστόλων, Ι.Ν.Παναγίας Χαλκέων.
Весь трагический путь эллинизма — его смерть и воскресение — заключён в нашей Церкви. Если мы посмотрим на это именно так, то поймём, какой эстетической дисциплины требуют наши глаза, чтобы обрести подлинное зрение. Тогда мы увидим город многих прекрасных храмов, как его обычно называют; город святого Димитрия, как именуют и ἡ Θεσσαλονίκη.
— Νίκος Γαβριὴλ Πεντζίκης, Μητέρα Θεσσαλονίκη.
Ἀπὸ πανω, προς τὰ κάτω: Ι.Ν. Ἁγίας Αἰκατερίνης, Ι.Ν.Οσίου Δαυίδ, Ι.Ν Ἁγίου Παντελεήμονος, Ι.Ν. Ἁγίου Νικολάου τοῦ Ὀρφανοῦ, Ι.Ν. Προφήτη Ἠλία, Ἱερὰ Μονὴ Βλατάδων, Ι.Ν Παναγίας Ἀχειροποίητου, Ι. Ν. Ἁγίων Ἀποστόλων, Ι.Ν.Παναγίας Χαλκέων.
❤14🔥1
«Исследование греческого языка — как в эпоху Античности, так и в византийское и новое время — представляет собой сложную задачу. Поэтому необходимо постоянно иметь в виду всю совокупность этих обстоятельств.
Если принять во внимание изложенные выше соображения, а также еще один вопрос, к которому я обращусь позднее, — вопрос о внутреннем единстве греческого языка, несмотря на все происходившие с ним изменения, — мы сможем в известной степени понять языковую ситуацию, существовавшую на протяжении многих столетий. Упрощая картину, можно сказать, что существовали письменный язык — так называемая кафаревуса, или «очищенный» язык (разумеется, с различной степенью этой «чистоты»), во многом продолжавшая традицию древнегреческой и средневековой прозы, — и димотика, или народный язык. Последний, как правило, не использовался в письменности, хотя его следы можно обнаружить в некоторых античных текстах, о чем я уже говорил, а еще в большей степени — в ряде византийских памятников. К этому вопросу я еще вернусь.
Все это казалось странным европейским путешественникам XIX и большей части XX века, получившим классическое образование. В их сознании господствовал образ классической Греции, вдохновлявший борьбу за независимость страны. Так было со времен филэллинов — лорда Байрона и его единомышленников. Однако, прибыв в Грецию, они обнаруживали страну, весьма непохожую на ту, которую рисовало их воображение: иной была не только языковая ситуация, но и многие стороны культуры, прежде всего религия.
В Европе положение с языками было иным: письменная и разговорная речь в своей основе совпадали. Конечно, во многих областях Швейцарии, Германии или Италии существовало множество народных диалектов, которые почти никогда не использовались в письменности, и образованные люди редко обращали на них внимание. Но в Греции существование такого народного языка поражало европейских путешественников, особенно тех, кто был уверен, что знает греческий. Они действительно знали древнегреческий язык, но обнаруживали греческий язык совсем иного рода — по крайней мере, во многих отношениях.
Позвольте мне привести несколько личных воспоминаний. Впервые я приехал в Грецию в 1952 году, будучи молодым университетским преподавателем греческого языка, чтобы принять участие в IX Конгрессе византийских исследований в Салониках, проходившем под председательством короля Павла. Тогда я впервые непосредственно столкнулся с этой действительностью. Помню, как возле Афинского Акрополя ко мне подошел турист и по-гречески — разумеется, на древнегреческом — спросил дорогу к темнице Сократа: «Ποῦ ἐστὶ τὸ δεσμωτήριον τοῦ Σωκράτους?» Он произнес эти слова с немецким акцентом. Очевидно, он полагал, что язык Перикла по-прежнему жив и что все греки продолжают на нем говорить. Тем не менее его вопрос был вполне понятен, и любой грек смог бы его понять. Подобное впечатление производили и киноафиши с надписью: «Το μαστίγι τοῦ Ζορρώ» — «Кнут Зорро». Для человека, воспитанного на классической филологии, было поистине удивительно встретить в греческом тексте испанское имя «Зорро».
Итак, это был иной греческий язык, хотя и не настолько далекий от классического аттического, как можно было бы предположить. Гораздо труднее оказалось другое мое переживание. Однажды ночью, находясь в Дельфах, я никак не мог уснуть из-за работавшего радио. По нему выступал министр финансов. Разумеется, он говорил по-гречески, однако я почти ничего не понимал. Между тем он объявлял о девальвации драхмы: с денежных знаков убирались два нуля. В результате, поскольку у меня по счастливой случайности имелось несколько долларов, эта мера неожиданно увеличила стоимость моих сбережений.»
Francisco F. Adrados, Ἡ Ἑλληνικὴ Γλῶσσα, ἡ ὁλότης της καὶ αἱ ἐποχαί της.
Если принять во внимание изложенные выше соображения, а также еще один вопрос, к которому я обращусь позднее, — вопрос о внутреннем единстве греческого языка, несмотря на все происходившие с ним изменения, — мы сможем в известной степени понять языковую ситуацию, существовавшую на протяжении многих столетий. Упрощая картину, можно сказать, что существовали письменный язык — так называемая кафаревуса, или «очищенный» язык (разумеется, с различной степенью этой «чистоты»), во многом продолжавшая традицию древнегреческой и средневековой прозы, — и димотика, или народный язык. Последний, как правило, не использовался в письменности, хотя его следы можно обнаружить в некоторых античных текстах, о чем я уже говорил, а еще в большей степени — в ряде византийских памятников. К этому вопросу я еще вернусь.
Все это казалось странным европейским путешественникам XIX и большей части XX века, получившим классическое образование. В их сознании господствовал образ классической Греции, вдохновлявший борьбу за независимость страны. Так было со времен филэллинов — лорда Байрона и его единомышленников. Однако, прибыв в Грецию, они обнаруживали страну, весьма непохожую на ту, которую рисовало их воображение: иной была не только языковая ситуация, но и многие стороны культуры, прежде всего религия.
В Европе положение с языками было иным: письменная и разговорная речь в своей основе совпадали. Конечно, во многих областях Швейцарии, Германии или Италии существовало множество народных диалектов, которые почти никогда не использовались в письменности, и образованные люди редко обращали на них внимание. Но в Греции существование такого народного языка поражало европейских путешественников, особенно тех, кто был уверен, что знает греческий. Они действительно знали древнегреческий язык, но обнаруживали греческий язык совсем иного рода — по крайней мере, во многих отношениях.
Позвольте мне привести несколько личных воспоминаний. Впервые я приехал в Грецию в 1952 году, будучи молодым университетским преподавателем греческого языка, чтобы принять участие в IX Конгрессе византийских исследований в Салониках, проходившем под председательством короля Павла. Тогда я впервые непосредственно столкнулся с этой действительностью. Помню, как возле Афинского Акрополя ко мне подошел турист и по-гречески — разумеется, на древнегреческом — спросил дорогу к темнице Сократа: «Ποῦ ἐστὶ τὸ δεσμωτήριον τοῦ Σωκράτους?» Он произнес эти слова с немецким акцентом. Очевидно, он полагал, что язык Перикла по-прежнему жив и что все греки продолжают на нем говорить. Тем не менее его вопрос был вполне понятен, и любой грек смог бы его понять. Подобное впечатление производили и киноафиши с надписью: «Το μαστίγι τοῦ Ζορρώ» — «Кнут Зорро». Для человека, воспитанного на классической филологии, было поистине удивительно встретить в греческом тексте испанское имя «Зорро».
Итак, это был иной греческий язык, хотя и не настолько далекий от классического аттического, как можно было бы предположить. Гораздо труднее оказалось другое мое переживание. Однажды ночью, находясь в Дельфах, я никак не мог уснуть из-за работавшего радио. По нему выступал министр финансов. Разумеется, он говорил по-гречески, однако я почти ничего не понимал. Между тем он объявлял о девальвации драхмы: с денежных знаков убирались два нуля. В результате, поскольку у меня по счастливой случайности имелось несколько долларов, эта мера неожиданно увеличила стоимость моих сбережений.»
Francisco F. Adrados, Ἡ Ἑλληνικὴ Γλῶσσα, ἡ ὁλότης της καὶ αἱ ἐποχαί της.
❤16
Маркетологи издательства не желают сидеть в башне из академической слоновой кости, свысока поглядывая на мимопроходящий движ массовой культуры: «но 20 долларов — это 20 долларов», пусть даже символические и выплаченные потом. The Greeks Have a Word for It: ἐπικαιρότης («актуальность») и καιροσκοπισμός («оппортунизм»).
❤10😁7
«Итак, структура двух форм греческого языка — древней и новой — сходна, и структура европейских языков, как правило, также стремится к подобию в том, что касается этих элементов и лексики в целом. Однако между двумя греческими формами общая основа гораздо шире, как я уже отмечал.
В действительности, наряду с тенденцией к более гибкому, живому и менее закостенелому языку, в Греции всегда существовала и тенденция к сохранению традиционных форм, многие из которых, и не только в области лексики, встречаются и в современном общенародном греческом языке. Но в то же время простонародные формы проникали и в письменный язык: в эллинистическую койне — сначала с трудом, но также и в византийский период.
Эта двойственная тенденция проходит через всю историю греческого языка и является причиной того, что создание письменного языка, одновременно являющегося и народным, задержалось в Греции вплоть до XIX века, тогда как в Европе это произошло ещё в Средние века: начиная с XI века и даже ранее, но особенно в XIII веке, европейские языки начали создавать свои собственные литературы.
Было бы полезно сравнить историческую эволюцию в обоих регионах — в Греции и в остальной Европе. Следует отметить, что в Античности классицистические тенденции, я имею в виду тенденции, известные как аттикизм в его различных проявлениях, были уже сильнее в греческой прозе, чем в латинской. И если культивирование латыни пришло в упадок на Западе в конце Античности и начале Средневековья, то с течением веков это привело к дроблению: возникновению различных народных языков, соответствующих разным нациям или разным сферам влияния. Произошла фрагментация, которая уже к VIII веку породила народные, разговорные языки, иногда оставлявшие следы в латинских текстах, но, что самое главное, как я уже говорил, в конечном счёте ставшие письменными языками.
В Византии подобной фрагментации не произошло. Однако после Юстиниана, в период споров между иконоборцами и иконопочитателями, наступил культурный упадок. Разговорный язык время от времени оставлял следы в письменных текстах: мы имеем стихи, обращённые к императорам Маврикию и Фоке в цирке в конце VI века. А позднее — в сатирах Продрома, в некоторых Хрониках, у Иоанна Мосха и т. д. Я припоминаю также греческий язык, на котором писали болгарские ханы, например, в Мадарской надписи.
Великое различие между Востоком и Западом состоит, во-первых, в том, что на Востоке не произошло раскола, который создал бы различные языки, а во-вторых, традиционный письменный язык остался по существу тем же самым. Он даже получил классицистический поворот во времена византийского Ренессанса IX–X веков, при Фотии и Арефе: я очень тщательно исследовал это на трёх собраниях басен Эзопа — коллекциях Augustana, Vindobonensis и Accursiana, относящихся соответственно к IV–V, VI–VII и IX векам н. э. Мы видим одни и те же тексты на языках с разной степенью аттикизма и народности. Так, если каролингский Ренессанс IX века на Западе привнёс большее латинское влияние, но одновременно породил и новые литературы, то византийский Ренессанс того же периода усилил классицистическое влияние, но никоим образом не способствовал появлению народного языка или литературы, а тем более фрагментации.
Не произошло этого и тогда, когда после завоевания Константинополя крестоносцами в 1204 году значительные части Греции попали под власть иноземцев — франков, затем каталонцев и флорентийцев, а также генуэзцев и венецианцев. Другие части империи стали независимыми деспотатами, такими как Эпир, Никея и Трапезунд. Правда, в 1261 году Константинополь был отвоёван, и там, а также в Фессалониках, последовало византийское возрождение.
Уже в XIII веке, в тех частях Греции, которые были менее зависимы от Константинополя, письменный язык был, безусловно, несколько более восприимчив к народным веяниям: например, в Морейской хронике и любовных романах. А также, начиная с XIV–XV веков, в таких местах, как Кипр, Крит и Ионические острова. Однако письменный язык оставался по сути единым языком старой традиции.
В действительности, наряду с тенденцией к более гибкому, живому и менее закостенелому языку, в Греции всегда существовала и тенденция к сохранению традиционных форм, многие из которых, и не только в области лексики, встречаются и в современном общенародном греческом языке. Но в то же время простонародные формы проникали и в письменный язык: в эллинистическую койне — сначала с трудом, но также и в византийский период.
Эта двойственная тенденция проходит через всю историю греческого языка и является причиной того, что создание письменного языка, одновременно являющегося и народным, задержалось в Греции вплоть до XIX века, тогда как в Европе это произошло ещё в Средние века: начиная с XI века и даже ранее, но особенно в XIII веке, европейские языки начали создавать свои собственные литературы.
Было бы полезно сравнить историческую эволюцию в обоих регионах — в Греции и в остальной Европе. Следует отметить, что в Античности классицистические тенденции, я имею в виду тенденции, известные как аттикизм в его различных проявлениях, были уже сильнее в греческой прозе, чем в латинской. И если культивирование латыни пришло в упадок на Западе в конце Античности и начале Средневековья, то с течением веков это привело к дроблению: возникновению различных народных языков, соответствующих разным нациям или разным сферам влияния. Произошла фрагментация, которая уже к VIII веку породила народные, разговорные языки, иногда оставлявшие следы в латинских текстах, но, что самое главное, как я уже говорил, в конечном счёте ставшие письменными языками.
В Византии подобной фрагментации не произошло. Однако после Юстиниана, в период споров между иконоборцами и иконопочитателями, наступил культурный упадок. Разговорный язык время от времени оставлял следы в письменных текстах: мы имеем стихи, обращённые к императорам Маврикию и Фоке в цирке в конце VI века. А позднее — в сатирах Продрома, в некоторых Хрониках, у Иоанна Мосха и т. д. Я припоминаю также греческий язык, на котором писали болгарские ханы, например, в Мадарской надписи.
Великое различие между Востоком и Западом состоит, во-первых, в том, что на Востоке не произошло раскола, который создал бы различные языки, а во-вторых, традиционный письменный язык остался по существу тем же самым. Он даже получил классицистический поворот во времена византийского Ренессанса IX–X веков, при Фотии и Арефе: я очень тщательно исследовал это на трёх собраниях басен Эзопа — коллекциях Augustana, Vindobonensis и Accursiana, относящихся соответственно к IV–V, VI–VII и IX векам н. э. Мы видим одни и те же тексты на языках с разной степенью аттикизма и народности. Так, если каролингский Ренессанс IX века на Западе привнёс большее латинское влияние, но одновременно породил и новые литературы, то византийский Ренессанс того же периода усилил классицистическое влияние, но никоим образом не способствовал появлению народного языка или литературы, а тем более фрагментации.
Не произошло этого и тогда, когда после завоевания Константинополя крестоносцами в 1204 году значительные части Греции попали под власть иноземцев — франков, затем каталонцев и флорентийцев, а также генуэзцев и венецианцев. Другие части империи стали независимыми деспотатами, такими как Эпир, Никея и Трапезунд. Правда, в 1261 году Константинополь был отвоёван, и там, а также в Фессалониках, последовало византийское возрождение.
Уже в XIII веке, в тех частях Греции, которые были менее зависимы от Константинополя, письменный язык был, безусловно, несколько более восприимчив к народным веяниям: например, в Морейской хронике и любовных романах. А также, начиная с XIV–XV веков, в таких местах, как Кипр, Крит и Ионические острова. Однако письменный язык оставался по сути единым языком старой традиции.
❤11🔥4
Турецкое завоевание Константинополя в 1453 году, как известно, не положило конец этой ситуации. Именно православное духовенство, как тоже известно, главным образом и спасло греческий язык как разговорный, и в незначительной степени как письменный, всегда в рамках Нового Завета и христианского богослужения в целом. Заметьте, что это великая эпоха Ренессанса и Гуманизма в Европе, эпоха, обогатившая западные языки и литературы как за счёт античного наследия, так и за счёт внутреннего роста и обновления. В Греции ничего подобного не происходило.
Правда, существовал путь, через который греки могли осознать свой язык и помочь в этом иностранцам. Это произошло благодаря тем островитянам, которые остались под властью итальянских республик — Генуи и Венеции, и которые видели в народном греческом языке нечто параллельное их собственным народным языкам. Таков случай Софианоса, родившегося на Керкире около 1500 года и опубликовавшего в 1540 году первую Грамматику народного греческого языка. В Венеции также издавались произведения на диалекте, написанные греками с Крита. Короче говоря, эти греки из-за рубежа, имевшие перед глазами образец «народных» языков Запада, ставших национальными, сыграли большую роль в том, чтобы этот образец достиг и Греции.»
Francisco F. Adrados, Ἡ Ἑλληνικὴ Γλῶσσα, ἡ ὁλότης της καὶ αἱ ἐποχαί της.
Правда, существовал путь, через который греки могли осознать свой язык и помочь в этом иностранцам. Это произошло благодаря тем островитянам, которые остались под властью итальянских республик — Генуи и Венеции, и которые видели в народном греческом языке нечто параллельное их собственным народным языкам. Таков случай Софианоса, родившегося на Керкире около 1500 года и опубликовавшего в 1540 году первую Грамматику народного греческого языка. В Венеции также издавались произведения на диалекте, написанные греками с Крита. Короче говоря, эти греки из-за рубежа, имевшие перед глазами образец «народных» языков Запада, ставших национальными, сыграли большую роль в том, чтобы этот образец достиг и Греции.»
Francisco F. Adrados, Ἡ Ἑλληνικὴ Γλῶσσα, ἡ ὁλότης της καὶ αἱ ἐποχαί της.
❤15
А это из итальянского мини-сериала «Одиссея» 2013 года, тоже не ахти себе, но эта дзеффиреллифщина по крайней мере даёт базовый эстетический минимум. Хотя и это мимо.
❤10😁3
Αἱ Ἱστορίαι τοῦ Λαονίκου Χαλκοκονδύλου, μεταφρασθεῖσαι ὑπὸ Ἀντωνίου Καλδέλλη.
❤12
Порадуемся, что знание классических языков наконец-то начинает окупаться, а на случай, если за чаевые придётся благодарить греков, заметим следующее:
В аттическом диалекте древнегреческого языка идея благодарности или признательности выражалась посредством оборотов χάριν εἰδέναι (от οἶδα) (Платон, «Апология», 20А; также Гомер, «Илиада», XIV, 235 и Геродот, III, 21), χάριν ἔχειν (Еврипид, «Ифигения в Тавриде», 847; Лисий, XXIV, 1; Ксенофонт, «Анабасис», II, 5. 14; Геродот, VII, 120) и т.п. Именно так, по дефолту, тебя благодарит филолог-классик в переписке. В Новом Завете оборот χάριν ἔχειν встречается четырежды (Лк. 17:9; 1 Тим. 1:12; 2 Тим. 1:3 и Евр. 12:28), наряду с дательной конструкцией, обозначающей лицо, к которому обращена благодарность: ποία χάρις ὑμῖν («какая вам за то благодарность?», Лк. 6:32, 33, 34; 17:9) и τῷ δὲ Θεῷ χάρις («мы благодарны Богу» / «благодарение Богу», 1 Кор. 15:57; 2 Кор. 2:14; 8:16; 9:15; ср. Ксенофонт, «Анабасис», III, 3.14: τοῖς οὖν θεοῖς χάρις — «благодарение богам»). В этих случаях подразумевается глагол ἔστιν. Однако самым распространённым способом выражения благодарности в Новом Завете является поздний глагол εὐχαριστῶ (встречается не менее 38 раз). Отсюда явствует, что новозаветный греческий, хотя и знаком с классическим оборотом, постепенно отходит от него. Новогреческий язык, особенно в его димотической форме, продолжает новозаветную традицию, и в кафаревусе аттические выражения появляются лишь изредка. Тем не менее разговорный язык всё ещё сохраняет такие обороты, как τοῦ ἔχω χάριν (χάρη) — «я ему благодарен», ἔχε χάριν (χάρη) ποὺ — «будь благодарен за то, что...», которые восходят к аттической эпохе.
В аттическом диалекте древнегреческого языка идея благодарности или признательности выражалась посредством оборотов χάριν εἰδέναι (от οἶδα) (Платон, «Апология», 20А; также Гомер, «Илиада», XIV, 235 и Геродот, III, 21), χάριν ἔχειν (Еврипид, «Ифигения в Тавриде», 847; Лисий, XXIV, 1; Ксенофонт, «Анабасис», II, 5. 14; Геродот, VII, 120) и т.п. Именно так, по дефолту, тебя благодарит филолог-классик в переписке. В Новом Завете оборот χάριν ἔχειν встречается четырежды (Лк. 17:9; 1 Тим. 1:12; 2 Тим. 1:3 и Евр. 12:28), наряду с дательной конструкцией, обозначающей лицо, к которому обращена благодарность: ποία χάρις ὑμῖν («какая вам за то благодарность?», Лк. 6:32, 33, 34; 17:9) и τῷ δὲ Θεῷ χάρις («мы благодарны Богу» / «благодарение Богу», 1 Кор. 15:57; 2 Кор. 2:14; 8:16; 9:15; ср. Ксенофонт, «Анабасис», III, 3.14: τοῖς οὖν θεοῖς χάρις — «благодарение богам»). В этих случаях подразумевается глагол ἔστιν. Однако самым распространённым способом выражения благодарности в Новом Завете является поздний глагол εὐχαριστῶ (встречается не менее 38 раз). Отсюда явствует, что новозаветный греческий, хотя и знаком с классическим оборотом, постепенно отходит от него. Новогреческий язык, особенно в его димотической форме, продолжает новозаветную традицию, и в кафаревусе аттические выражения появляются лишь изредка. Тем не менее разговорный язык всё ещё сохраняет такие обороты, как τοῦ ἔχω χάριν (χάρη) — «я ему благодарен», ἔχε χάριν (χάρη) ποὺ — «будь благодарен за то, что...», которые восходят к аттической эпохе.
❤11👍5🔥1
Forwarded from <Котъ на Маковце> ('Ελισάβετ)
учила латинский два года, чтобы сказать итальянцу в ресторане "gratias tibi maximas" за 10 рублей чаевых
❤26🔥17😁4
«Письменное слово Евангелий завещало нам множество выражений, которые мы употребляем в повседневной речи, не слишком задумываясь о контексте их первоначального возникновения. «Кто без греха, пусть первым бросит камень» — как раз одна из таких фраз. Она происходит из Евангелия от Иоанна и была произнесена Христом в ответ на то, когда книжники и фарисеи привели к Нему женщину, застигнутую на месте прелюбодеяния, и спросили, следует ли побить её камнями.»
Τὸ Βυζάντιο ἔχει ρεπό, Γαβριὴλ Νικολάου Πεντζίκης (2013)
*в оригинале Ὁ ἀναμάρτητος ὑμῶν πρῶτος βαλέτω λίθον ἐπ᾿ αὐτήν, в переводе Н.Сотиропулоса на современный греческий: Ὁ ἀναμάρτητος ἀπὸ σᾶς ἃς ρίξῃ πρῶτος λιθάρι ἐναντίον της.
Τὸ Βυζάντιο ἔχει ρεπό, Γαβριὴλ Νικολάου Πεντζίκης (2013)
*в оригинале Ὁ ἀναμάρτητος ὑμῶν πρῶτος βαλέτω λίθον ἐπ᾿ αὐτήν, в переводе Н.Сотиропулоса на современный греческий: Ὁ ἀναμάρτητος ἀπὸ σᾶς ἃς ρίξῃ πρῶτος λιθάρι ἐναντίον της.
❤14
«О, уважемый, не найдется ли у Вас пятидесяти пяти рублей?» (Обращение ко мне от потёртого жизнью типа на Литейном пару дней назад.)
Звательный падеж и междометие в древнегреческом (навеяло).
Частота употребления междометия ὦ со звательным падежом меняется в зависимости от эпохи, стиля и жанра. Эта связь настолько тесна, что некоторые древние грамматики ошибочно считали ὦ формой артикля в звательном падеже, но Аполлоний Дискол уже опроверг это мнение. Ударение ὦ в этой функции и в других случаях является условным. Когда междометие появляется, оно почти всегда стоит перед звательным оборотом, хотя может быть вставлено и между его частями. В поэзии ради выразительности или ритма его могут повторять, обращаясь к нескольким лицам или для усиления. Иногда ὦ встречается и почти независимо от звательного падежа.
Примеры из авторов😉:
— λέγε λέγ᾽ ὦγαθέ
— ἀγακλεὲς ὦ Μενέλαε
— ὦ κάλα, ὦ χαρίεσσα κόρα
— ὦ Ἡράκλεις ὦ Πάνες ὦ Κορύβαντες ὦ Διοσκόρω.
— ὦ ὦ ὥρα δή, φίλαι γυναῖκες («О, о, уже время, подруги!»)
Употребление ὦ может быть вызвано зиянием или, в поэзии, метром, и передаёт тонкие оттенки чувств, которые трудно описать и которые меняются со временем. В целом можно выделить три периода:
А) Гомер и эпос: здесь ὦ со звательным падежом подчинено строгим правилам: его не используют, обращаясь к богам или к вышестоящим. Например, Zeῦ и Ἀτρεΐδη у Гомера никогда не сопровождаются ὦ, а с φίλοι оно встречается довольно часто. У лириков правила схожи, но междометие используется чуть чаще.
Б) Классическая аттическая проза: в высокой аттической прозе, особенно у Платона, обычай меняется — ὦ становится почти обязательным, особенно когда нужно выразить уважение к собеседнику, будь то божество, старший по званию или просто товарищ. Пропуск междометия в публичной речи может означать пренебрежение, раздражение или, наоборот, фамильярность. Например, оратор Андокид 50 раз обращается к судьям с ὦ ἄνδρες и лишь однажды без него. У Аристофана молитвы к богам обычно вводятся через ὦ. К детям свободных граждан обращаются ὦ παῖ, а без междометия — к рабам.
В) Эллинистическая и имперская эпоха: учёная поэзия поначалу следует аттическим нормам, но затем употребление ὦ постепенно сокращается, за исключением гекзаметрической поэзии, подражающей Гомеру. В простонародной прозе междометие встречается редко, а в нелитературных папирусах после V века н. э. почти исчезает, хотя такие выражения, как ὦ ἄδελφε φίλτατε, πάτερ, μῆτερ, δέσποτα, встречаются вплоть до IV века.
Звательный падеж и междометие в древнегреческом (навеяло).
Частота употребления междометия ὦ со звательным падежом меняется в зависимости от эпохи, стиля и жанра. Эта связь настолько тесна, что некоторые древние грамматики ошибочно считали ὦ формой артикля в звательном падеже, но Аполлоний Дискол уже опроверг это мнение. Ударение ὦ в этой функции и в других случаях является условным. Когда междометие появляется, оно почти всегда стоит перед звательным оборотом, хотя может быть вставлено и между его частями. В поэзии ради выразительности или ритма его могут повторять, обращаясь к нескольким лицам или для усиления. Иногда ὦ встречается и почти независимо от звательного падежа.
Примеры из авторов😉:
— λέγε λέγ᾽ ὦγαθέ
— ἀγακλεὲς ὦ Μενέλαε
— ὦ κάλα, ὦ χαρίεσσα κόρα
— ὦ Ἡράκλεις ὦ Πάνες ὦ Κορύβαντες ὦ Διοσκόρω.
— ὦ ὦ ὥρα δή, φίλαι γυναῖκες («О, о, уже время, подруги!»)
Употребление ὦ может быть вызвано зиянием или, в поэзии, метром, и передаёт тонкие оттенки чувств, которые трудно описать и которые меняются со временем. В целом можно выделить три периода:
А) Гомер и эпос: здесь ὦ со звательным падежом подчинено строгим правилам: его не используют, обращаясь к богам или к вышестоящим. Например, Zeῦ и Ἀτρεΐδη у Гомера никогда не сопровождаются ὦ, а с φίλοι оно встречается довольно часто. У лириков правила схожи, но междометие используется чуть чаще.
Б) Классическая аттическая проза: в высокой аттической прозе, особенно у Платона, обычай меняется — ὦ становится почти обязательным, особенно когда нужно выразить уважение к собеседнику, будь то божество, старший по званию или просто товарищ. Пропуск междометия в публичной речи может означать пренебрежение, раздражение или, наоборот, фамильярность. Например, оратор Андокид 50 раз обращается к судьям с ὦ ἄνδρες и лишь однажды без него. У Аристофана молитвы к богам обычно вводятся через ὦ. К детям свободных граждан обращаются ὦ παῖ, а без междометия — к рабам.
В) Эллинистическая и имперская эпоха: учёная поэзия поначалу следует аттическим нормам, но затем употребление ὦ постепенно сокращается, за исключением гекзаметрической поэзии, подражающей Гомеру. В простонародной прозе междометие встречается редко, а в нелитературных папирусах после V века н. э. почти исчезает, хотя такие выражения, как ὦ ἄδελφε φίλτατε, πάτερ, μῆτερ, δέσποτα, встречаются вплоть до IV века.
🔥18👍3😁2
ἀλλὰ καὶ σοῦ πάλαι θαυμάζω αἰσθανόμενος ὡς ἡδέως καθεύδεις — на тебя же давно дивлюсь, глядя, как ты сладко спишь.(Πλάτων, Θεαίτητος, 158b)
Доброго понедельника всем, кому не на работу!
Доброго понедельника всем, кому не на работу!
❤19😁9
В эллинистический период в глагольной системе греческого языка происходят глубокие изменения, и в ней отчётливо проявляется одна тенденция — стремление к упрощению. Неправильные или необычные глагольные формы, свойственные аттическому диалекту, уступают место более правильным. В результате система становится доступнее, а сами формы — легче для запоминания.
Так, например, будущее время среднего залога ἀκούσομαι, которое по смыслу является активным («я услышу», «ты услышишь» и т.д.), в эллинистическом греческом и в греческом Нового Завета заменяется активными формами ἀκούσω, ἀκούσεις и так далее (ср. Мф 12:19; Ин 5:25, 28). Новогреческий язык сохранил эту новую форму будущего времени, присоединяя к ней частицу θά (от ἐθέλω — «хочу»): θὰ ἀκούσω, θὰ ἀκούσεις и т.д.* По этому образцу строят будущее время многие глаголы (некоторые из них в Новом Завете не встречаются), например: ἀλῶ — ἀλέσω, ἁμαρτήσομαι — ἁμαρτήσω (ср. Мф 18:15), ἀπαντήσομαι — ἀπαντήσω (ср. Мк 14:13), ἀποδράσομαι — ἀποδράσω, βοήσομαι — βοήσω, ἐπαινέσομαι — ἐπαινέσω (ср. 1 Кор 11:2), θαυμάσομαι — θαυμάσω, καθιῶ — καθίσω, κλαύσομαι — κλαύσω (в народном языке κλάψω), πλεύσομαι — πλεύσω, σιωπήσομαι — σιωπήσω (ср. Лк 19:40), τελῶ — τελέσω.
Точно так же ряд глаголов, которые образовывали свои времена менее правильно, со временем получили более регулярные формы. Вторые аористы вроде ἐβίων, ἔβλαστον, ἔδακον, ἔδραμον, εἶλον, ἀπέδραν, ἤγαγον уступили место формам ἐβίωσα/ἔζησα (ср. Деян 26:5), ἐβλάστησα, ἔδηξα (в разговорном греческом ἐδάγκασα), ἔτρεξα, ἤρησα, ἀπέδρασα и ἦξα. Подобным же образом возникли: ἔκραγον — ἔκραξα, ἔλακον — ἐλάκησα (форма ἐλάκησεν в Деян 1:18 происходит от другого глагола, λακάω — «лопаться»), ὦφλον — ὤφλησα, ἐπτόμην — ἐπέτασα, ἐρρύην — ἔρρευσα, ἔφθην — ἔφθασα.
Некоторые из этих новых форм встречаются уже в Новом Завете, например: Мф 8:29 (ἔκραξαν λέγοντες) и Мф 12:28 = Лк 11:20 (ἔφθασεν ἐφ᾿ ὑμᾶς ἡ βασιλεία τοῦ Θεοῦ.)
.
*В древнегреческом было специальное время для будущего (например, γράφω → γράψω), которое часто совпадало по форме с сослагательным наклонением аориста. Однако уже в эллинистическую эпоху в разговорной речи будущее время всё чаще заменяли разными описательными оборотами. В Средние века эта тенденция усилилась, и примерно к XV веку повсеместно стали использовать оборот «θέλω νὰ + сослагательное наклонение аориста» — так же, как в английском глагол will («хотеть») стал служить для выражения будущего времени.
Пример: Θέλω νὰ φύγω. — «Я уйду» (или: «Я хочу уйти»).
В народной речи θέλω να сократилось сначала до θὲ να, а потом и до θα — именно эта форма и используется сегодня.
В литературе и в некоторых диалектах встречаются варианты θενά, θελά, θε να, θα να. В кафаревусе (прежнем официальном книжном варианте) обычно используют сослагательное наклонение, но в прежней кафаревусе (например, у великого историка Константиноса Папарригопулоса) можно встретить и более старую описательную форму: θέλω + инфинитив аориста. В таком случае θέλω изменяется по лицам, а инфинитив аориста остаётся неизменным:
Θέλετε γράψει. — «Вы напишете».
Или же используют неизменяемое θέλει + изменяемое по лицам сослагательное наклонение аориста:
Θέλει γράψετε. — «Вы напишете».
Так, например, будущее время среднего залога ἀκούσομαι, которое по смыслу является активным («я услышу», «ты услышишь» и т.д.), в эллинистическом греческом и в греческом Нового Завета заменяется активными формами ἀκούσω, ἀκούσεις и так далее (ср. Мф 12:19; Ин 5:25, 28). Новогреческий язык сохранил эту новую форму будущего времени, присоединяя к ней частицу θά (от ἐθέλω — «хочу»): θὰ ἀκούσω, θὰ ἀκούσεις и т.д.* По этому образцу строят будущее время многие глаголы (некоторые из них в Новом Завете не встречаются), например: ἀλῶ — ἀλέσω, ἁμαρτήσομαι — ἁμαρτήσω (ср. Мф 18:15), ἀπαντήσομαι — ἀπαντήσω (ср. Мк 14:13), ἀποδράσομαι — ἀποδράσω, βοήσομαι — βοήσω, ἐπαινέσομαι — ἐπαινέσω (ср. 1 Кор 11:2), θαυμάσομαι — θαυμάσω, καθιῶ — καθίσω, κλαύσομαι — κλαύσω (в народном языке κλάψω), πλεύσομαι — πλεύσω, σιωπήσομαι — σιωπήσω (ср. Лк 19:40), τελῶ — τελέσω.
Точно так же ряд глаголов, которые образовывали свои времена менее правильно, со временем получили более регулярные формы. Вторые аористы вроде ἐβίων, ἔβλαστον, ἔδακον, ἔδραμον, εἶλον, ἀπέδραν, ἤγαγον уступили место формам ἐβίωσα/ἔζησα (ср. Деян 26:5), ἐβλάστησα, ἔδηξα (в разговорном греческом ἐδάγκασα), ἔτρεξα, ἤρησα, ἀπέδρασα и ἦξα. Подобным же образом возникли: ἔκραγον — ἔκραξα, ἔλακον — ἐλάκησα (форма ἐλάκησεν в Деян 1:18 происходит от другого глагола, λακάω — «лопаться»), ὦφλον — ὤφλησα, ἐπτόμην — ἐπέτασα, ἐρρύην — ἔρρευσα, ἔφθην — ἔφθασα.
Некоторые из этих новых форм встречаются уже в Новом Завете, например: Мф 8:29 (ἔκραξαν λέγοντες) и Мф 12:28 = Лк 11:20 (ἔφθασεν ἐφ᾿ ὑμᾶς ἡ βασιλεία τοῦ Θεοῦ.)
.
*В древнегреческом было специальное время для будущего (например, γράφω → γράψω), которое часто совпадало по форме с сослагательным наклонением аориста. Однако уже в эллинистическую эпоху в разговорной речи будущее время всё чаще заменяли разными описательными оборотами. В Средние века эта тенденция усилилась, и примерно к XV веку повсеместно стали использовать оборот «θέλω νὰ + сослагательное наклонение аориста» — так же, как в английском глагол will («хотеть») стал служить для выражения будущего времени.
Пример: Θέλω νὰ φύγω. — «Я уйду» (или: «Я хочу уйти»).
В народной речи θέλω να сократилось сначала до θὲ να, а потом и до θα — именно эта форма и используется сегодня.
В литературе и в некоторых диалектах встречаются варианты θενά, θελά, θε να, θα να. В кафаревусе (прежнем официальном книжном варианте) обычно используют сослагательное наклонение, но в прежней кафаревусе (например, у великого историка Константиноса Папарригопулоса) можно встретить и более старую описательную форму: θέλω + инфинитив аориста. В таком случае θέλω изменяется по лицам, а инфинитив аориста остаётся неизменным:
Θέλετε γράψει. — «Вы напишете».
Или же используют неизменяемое θέλει + изменяемое по лицам сослагательное наклонение аориста:
Θέλει γράψετε. — «Вы напишете».
❤10🔥5😁1