Ὁ Μητροπολιτικὸς Ναὸς Ἀθηνῶν.

Ἀφιερωμένος εἰς τὸν Εὐαγγελισμὸν τῆς Θεοτόκου.

Ἀποτελεῖ τὸν Καθεδρικὸν καὶ Μητροπολιτικὸν ναὸν τῆς Ἱερᾶς Ἀρχιεπισκοπῆς Ἀθηνῶν καὶ κεῖται ἐν τῇ Πλατείᾳ Μητροπόλεως, ἐπὶ τῆς ὁμωνύμου ὁδοῦ.

Ἡ κατασκευὴ αὐτοῦ ἤρξατο τῷ 1842 καὶ ἐτελειώθη τῷ 1862.

Удивительно, но каким-то древним была знакома концепция рабочей пятидневки.
Как там? Ἡ δὲ γυνή, «ἀλλ᾿οὐ δυνατόν ἐστιν,» φησίν, «ἔτι καθεύδειν· καιρὸς γάρ ἐστι πονεῖν.»

И вам хорошего понедельника.

«Ces vingt jours de courses à travers la Grèce, je les contemple d’Athènes maintenant, avant mon départ, et ils m’apparaissent comme une seule et longue source de lumière que je pourrai garder au cœur de ma vie»

«Теперь, перед отъездом, из Афин я мысленно оглядываю эти двадцать дней странствий по Греции, и они предстают мне единым долгим источником света, который я сохраню в сердце на всю жизнь».

Albert Camus. Carnets III 

Энтони Калделлис о произношении древнегреческого и истории, что за ним стояла.

—————

«Это произошло и с греческим языком. То же самое случилось с рукописями, да и с самим наследием: половина Парфенона находится в Англии.
Иными словами, всё это — часть истории, в которой Древняя Греция определяется как часть Запада, тогда как современная Греция — нет. Под «современной» я имею в виду средневековую, османскую — вообще всю Грецию после античности.
— Да.
— То же самое произошло и с греческим языком. Древнегреческий был объявлен частью западной традиции, тогда как современный, новогреческий язык презрительно называли barbaro greco («варварский греческий»). Его не хотели признавать — ценили только древний язык.
Одной из составляющих этого процесса культурного присвоения стало создание особого произношения, которое должно было искусственно отделить древнегреческий язык от новогреческого.
Если почитать тексты XVI века, где обсуждается вопрос о том, как следует произносить древнегреческий, то увидишь, что примерно половина аргументов носит филологический характер. Авторы пытаются как можно точнее восстановить произношение — например, выяснить, как говорил Гомер.
Но наряду с этим встречается множество рассуждений совсем другого рода: «Посмотрите, как говорят эти люди на Востоке — они совершенно варвары. Мы не хотим звучать так же, как они. Они даже французский толком произнести не могут. Почему мы должны брать с них пример?»
А ведь до примерно 1550 года древнегреческий произносили именно так, как ему учили греческие преподаватели. То есть произношение было фактически современным греческим. Поэтому впоследствии понадобилось провести серьёзную реформу, и на Западе развернулась настоящая борьба за то, какое произношение следует считать правильным.
— Да, ведь древнегреческий язык вновь появился на Западе после падения Константинополя — благодаря самим грекам.
— Именно. Существовала живая преемственность.
— Да.
— Но затем сказали: нет.
— Поначалу — нет. Сначала они учили язык так, как его преподавали Хрисолорас, Халкокондил, Аргиропулос и другие греческие учёные. Но после падения Константинополя это поколение преподавателей постепенно исчезло. Город уже не мог поставлять в Италию учёных такого уровня.
Тогда преподавание классического наследия перешло к местным учёным — итальянцам, немцам и другим. Именно в XVI веке они начали менять и произношение.
Отчасти это делалось для того, чтобы классическая традиция превратилась в исключительное достояние элитарного образования, а не воспринималась как язык, на котором продолжают говорить «те люди там».
— Верно.
— И это продолжается до сих пор. Поразительно, насколько сильным остаётся сопротивление зарубежных классических филологов идее произносить греческий текст, даже относящийся к римскому или византийскому периоду, в соответствии с современным греческим произношением.
Удивительно, насколько лично они воспринимают этот вопрос. Они говорят: «Нет, я буду продолжать использовать эразмианское произношение», — даже применительно к эпохам, о которых мы совершенно точно знаем, что тогда так уже не говорили.
— Да, то есть уже после античности, в Византии...
— Совершенно верно. Но они всё равно продолжают. Почему? Потому что для них это часть элитарной классической культуры.
Если начать произносить древнегреческий так, как его произносят современные греки, то он сразу становится греческим языком. И тогда миллионы людей, для которых этот язык является родным, получают право голоса в вопросах его изучения и интерпретации. А этого они не хотят.
По сути, речь идёт о своеобразном профессиональном социолекте — языке определённого академического сообщества.
— То есть фактически это попытка отдалить культурную традицию... вернее, не саму традицию, а культурное наследие — от конкретного народа.
— Да.
— От определённого этноса, происхождения или сообщества людей, чтобы представить его как нечто универсальное, принадлежащее всем.»

Вот вам ещё Калделлиса перед сном.

“Как и все люди, византийцы впитывали с молоком матери свой родной язык; для тех, кто имел греческое происхождение и находился в грекоязычной среде, это был разговорный средневековый греческий. Те, кому посчастливилось получить образование, в той или иной степени перенимали языковые элементы более ранних этапов развития греческого языка, чтобы писать свои тексты. Многие из этих старых языковых элементов использовались, казалось бы, "произвольно" по сравнению с правилами древнегреческого языка. Однако если рассматривать эти элементы в современном ромеям контексте, то они творчески включались в языковую систему, которая, по сути, основывалась на современном языке и была последовательной и логичной сама по себе»

The Oxford Handbook of Byzantine Literature под редакцией Ὁ Στρατής Παπαϊωάννου.


Калделлис на видео о византийском греческом.


Тезисы:

1. (отвечая на вопрос, поняли бы друг друга Мануил Комнин [12 век] и Юстиниан [6 век], разговаривая на греческом): они поняли бы друг друга без проблем.

2. Современные носители греческого языка смогли бы поучаствовать в их разговоре, не испытывая серьёзных трудностей.

3. Фонетика комниновского греческого не отличалась от современного, а юстиниановского, возможно, лишь парой гласной (например, претенциозные speakers того времени могли огублять υ)

4. Разница между этими вариантами греческого языка не была больше разницы, существующей, например, между английским на котором говорят в Алабаме и тем, что в Австралии.

5. Говорили два императора на «живом» разговорном греческом, а не письменном аттическом высокого регистра («древнегреческом»), на котором наиболее образованные могли писать гомилию или историографию, но пытаться изъясняться на нём дома было бы столь же странно, как нам ходить по квартире в смокинге.

6. Греческий письменный язык изменился меньше, чем большинство других языков и зная классический греческий можно читать на одном дыхании литературу, охватывающую более двадцати веков.

А чуть не забыл про само исходное видео, там про произношение лишь на несколько минут, а разговор длиннее и занимательнее. К сожалению, Калделлису так редко выпадает возможность говорить на своём родном языке.

https://youtu.be/sf87ioVaj-8?is=c0juI37fMnkDG-gR

«Юстиниан и Комнины без труда поговорили бы друг с другом». Правда?

Есть один удивительно живучий миф.

Когда речь заходит о византийском языке, обязательно находится человек, который уверенно говорит:

— Ну, это же один и тот же народ. Конечно, Юстиниан (VI в.) и Мануил Комнин (XII в.) спокойно поговорили бы друг с другом. Они ведь говорили на живом народном языке.

Признаться, меня, филолога, всегда удивляла эта уверенность.

Во-первых, мы почти не знаем, как именно звучала повседневная разговорная речь ни при Юстиниане, ни при Комнинах. Она доходит до нас лишь косвенно – через письменные тексты, которые неизбежно подвергались влиянию книжной традиции. Во-вторых – и это куда важнее, – сама постановка вопроса неверна.

На эту тему кстати есть замечательная статья Нотиса Туфексиса «Diglossia and register variation in Medieval Greek». И ее главный вывод собственно такой:

В Византии не существовало двух герметичных языков – «классического» и «народного». Но не существовало и одного-единственного «живого византийского языка», на котором все говорили одинаково.

Существовал континуум регистров. От почти безупречного аттикизма — до повседневной разговорной речи. И образованный византиец всю жизнь существовал сразу в нескольких языковых измерениях. Один язык он усваивал у матери. Другой – в школе. Третий изучал, читая Гомера, Демосфена, Платона, Фукидида и отцов Церкви. Четвертый – составляя официальные документы. Пятый – в переписке с друзьям. Условный образованный византиец постоянно переключался между этими регистрами.

Поэтому спор в духе:

— При дворе говорили на классическом греческом!

— Нет, при дворе говорили на среднегреческом!

напоминает спор о том, на каком языке современный профессор разговаривает: на языке научной статьи, университетской лекции, заседания кафедры или семейного ужина.

Ответ зависит от ситуации.

Но есть и еще одна мысль Туфексиса, которая, кажется, разрушает сразу два популярных мифа. Высокий язык не был родным ни для кого. Его никто не получал «с молоком матери». Ему учили годами.

И именно поэтому невозможно всерьез утверждать, будто византийский двор просто «разговаривал на классическом греческом». И столь же странно утверждать обратное – будто вся византийская элита существовала исключительно в пространстве живой разговорной народной речи своего времени. Она жила сразу в нескольких регистрах.

Именно это и называется диглоссией.

А теперь вернемся к нашему Юстиниану. Мог ли он побеседовать с Мануилом Комнином, к примеру?

Наверное, вопрос должен звучать иначе: «В каком регистре?» Если речь идет о книжном, тщательно выученном языке образованной элиты, собственно литературном аттическом, то да: между ними действительно существовала мощная традиция, сознательно поддерживавшая преемственность. Спасибо, классический аттический!

Если же речь идет о бытовой разговорной речи – вот тут у нас гораздо меньше оснований для уверенности. За пять с лишним столетий язык неизбежно менялся. И никакой компетентный лингвист не станет уверенно утверждать, что Юстиниан и Мануил Комнин без малейших затруднений обсудили бы последние новости из Константинополя на народном языке. Это станет утверждать разве что какой-нибудь историк. Да и то не всякий.

Таким образом, я, к примеру, вряд ли бы смог бы иметь содержательный разговор с Иоанном Грозным, потому что живой русский язык слишком далеко «ускакал» от его времени, а, с другой стороны, я уже вырос не в традиции диглоссии, которая позволила бы мне с ним поговорить худо-бедно на том же ц.-сл.

История языка вообще удивительно неблагодарный материал для эффектных мемов. Стоит только появиться красивой и стройной схеме, как обязательно находится какой-нибудь византийский текст, который с удовольствием ее ломает.

Наверное, именно поэтому заниматься историей греческого языка так интересно. Жаль, что сюда западают иногда политические темы, но уж куда без этого?

Leucomustaceus

#graeca

Да, вы это, друзья, переключайтесь между регистрами. И весь греческий учите. «Диахронически». Ладно, ломанулись ещё раз в открытые ворота, хватит Калделлиса на сегодня.

Сегодня закончила работу над сложным переводом и сдала рукопись в издательство. Можно выдохнуть.

Мы готовим новую книгу серии «Греческая библиотека». На этот раз — проза XIX века, мой любимый Визиинос. К сожалению, было принято решение не включать в сборник все рассказы (хотя я перевела все восемь): книга вышла бы почти на 500 страниц, а сейчас на такой объем просто нет ресурсов. В итоге оставили четыре главных: «Грех моей матери», «Кто был убийцей моего брата?», «Единственное в его жизни путешествие» и «Москов-Селим».

До этого я переводила Венезиса. Тогда работа шла медленно и очень тяжело: мне почти каждый день приходилось останавливаться, чтобы поплакать, иначе просто не получалось.

С Визииносом было иначе. Я переводила, а в горле стоял ком. И, как часто говорится в его рассказах, «глаза мои были полны слез». Приходилось делать глубокий вдох... и продолжать.

Сегодня работа закончена. И, кажется, наконец можно достать свои старые детские фотографии и дать волю слезам, которые так долго копились внутри.

— Какую тему мне выбрать для диссертации, господин профессор?

Вот такую:

«Лишая нижнее бельё гендерной принадлежности: антропологический подход к индустрии современного нижнего белья с точки зрения материальной культуры».

Библейская фраза Ἆρά γε γινώσκεις ἃ ἀναγινώσκεις; («Понимаешь ли ты то, что читаешь?») в естественном контексте интернет-баталий носителей языка. Выражение есть, а подходящий евнух как-нибудь найдётся.

Увидеть этого мужа, самоотверженно несущего древнее эллинское слово в дурдоме под названием Threads, столь же необычно, как книгоношу, раздающего в борделе Библии.
Он балуется мнемотехникой мимоходом и питерцам предлагает запомнить κόρυθα как рыбку. Это похоже на корюшку (одобряем), если υ произнести как «у» (осуждаем).

И весь пассаж в грекоблинском переводе звучит так:


θαυμάσια δὴ λέγεις, οὐδὲ πιστεύω. ἀλλὰ τίς προσχωρεῖ; ἆρα θεός τις; ἀργυρᾶν γὰρ κόρυθα ἔχει.

«Ты говоришь удивительные вещи, и я не верю. Но кто-то приближается? Неужели это какой-нибудь бог? Ведь у него есть среброчешуйная корюшка.»

Сезон корюшки прошёл, но вайбы остались.

«τὰ ἄνω φρονεῖτε, μὴ τὰ ἐπὶ τῆς γῆς.»

Пазолини рецептирует античность через микенский орнамент на своих трусах.

Τὸ δράμα τοῦ θανάτου καὶ τῆς ἀνάστασης τοῦ Ἑλληνισμοῦ ὁλόκληρο περιλαμβάνεται μέσα στὴν ἐκκλησία μας. Ὅταν σκεφτοῦμε ἔτσι, βλέπουμε ποιὰ μπορεῖ νὰ ’ναι ἡ αἰσθητικὴ πειθαρχία ποὺ χρειάζονται τὰ μάτια μας γιὰ νὰ δοῦνε. Νὰ δοῦμε τὴν πόλη τῶν πολλῶν καὶ ὡραίων ναῶν, ὅπως συνήθως χαρακτηρίζεται, τὴν πόλη τοῦ Ἁγίου Δημητρίου, ὅπως ἐπίσης ἡ Θεσσαλονίκη ὀνομάζεται.

Весь трагический путь эллинизма — его смерть и воскресение — заключён в нашей Церкви. Если мы посмотрим на это именно так, то поймём, какой эстетической дисциплины требуют наши глаза, чтобы обрести подлинное зрение. Тогда мы увидим город многих прекрасных храмов, как его обычно называют; город святого Димитрия, как именуют и ἡ Θεσσαλονίκη.

— Νίκος Γαβριὴλ Πεντζίκης, Μητέρα Θεσσαλονίκη.


Ἀπὸ πανω, προς τὰ κάτω: Ι.Ν. Ἁγίας Αἰκατερίνης, Ι.Ν.Οσίου Δαυίδ, Ι.Ν Ἁγίου Παντελεήμονος, Ι.Ν. Ἁγίου Νικολάου τοῦ Ὀρφανοῦ, Ι.Ν. Προφήτη Ἠλία, Ἱερὰ Μονὴ Βλατάδων, Ι.Ν Παναγίας Ἀχειροποίητου, Ι. Ν. Ἁγίων Ἀποστόλων, Ι.Ν.Παναγίας Χαλκέων.

«Исследование греческого языка — как в эпоху Античности, так и в византийское и новое время — представляет собой сложную задачу. Поэтому необходимо постоянно иметь в виду всю совокупность этих обстоятельств.

Если принять во внимание изложенные выше соображения, а также еще один вопрос, к которому я обращусь позднее, — вопрос о внутреннем единстве греческого языка, несмотря на все происходившие с ним изменения, — мы сможем в известной степени понять языковую ситуацию, существовавшую на протяжении многих столетий. Упрощая картину, можно сказать, что существовали письменный язык — так называемая кафаревуса, или «очищенный» язык (разумеется, с различной степенью этой «чистоты»), во многом продолжавшая традицию древнегреческой и средневековой прозы, — и димотика, или народный язык. Последний, как правило, не использовался в письменности, хотя его следы можно обнаружить в некоторых античных текстах, о чем я уже говорил, а еще в большей степени — в ряде византийских памятников. К этому вопросу я еще вернусь.
Все это казалось странным европейским путешественникам XIX и большей части XX века, получившим классическое образование. В их сознании господствовал образ классической Греции, вдохновлявший борьбу за независимость страны. Так было со времен филэллинов — лорда Байрона и его единомышленников. Однако, прибыв в Грецию, они обнаруживали страну, весьма непохожую на ту, которую рисовало их воображение: иной была не только языковая ситуация, но и многие стороны культуры, прежде всего религия.

В Европе положение с языками было иным: письменная и разговорная речь в своей основе совпадали. Конечно, во многих областях Швейцарии, Германии или Италии существовало множество народных диалектов, которые почти никогда не использовались в письменности, и образованные люди редко обращали на них внимание. Но в Греции существование такого народного языка поражало европейских путешественников, особенно тех, кто был уверен, что знает греческий. Они действительно знали древнегреческий язык, но обнаруживали греческий язык совсем иного рода — по крайней мере, во многих отношениях.

Позвольте мне привести несколько личных воспоминаний. Впервые я приехал в Грецию в 1952 году, будучи молодым университетским преподавателем греческого языка, чтобы принять участие в IX Конгрессе византийских исследований в Салониках, проходившем под председательством короля Павла. Тогда я впервые непосредственно столкнулся с этой действительностью. Помню, как возле Афинского Акрополя ко мне подошел турист и по-гречески — разумеется, на древнегреческом — спросил дорогу к темнице Сократа: «Ποῦ ἐστὶ τὸ δεσμωτήριον τοῦ Σωκράτους?» Он произнес эти слова с немецким акцентом. Очевидно, он полагал, что язык Перикла по-прежнему жив и что все греки продолжают на нем говорить. Тем не менее его вопрос был вполне понятен, и любой грек смог бы его понять. Подобное впечатление производили и киноафиши с надписью: «Το μαστίγι τοῦ Ζορρώ» — «Кнут Зорро». Для человека, воспитанного на классической филологии, было поистине удивительно встретить в греческом тексте испанское имя «Зорро».

Итак, это был иной греческий язык, хотя и не настолько далекий от классического аттического, как можно было бы предположить. Гораздо труднее оказалось другое мое переживание. Однажды ночью, находясь в Дельфах, я никак не мог уснуть из-за работавшего радио. По нему выступал министр финансов. Разумеется, он говорил по-гречески, однако я почти ничего не понимал. Между тем он объявлял о девальвации драхмы: с денежных знаков убирались два нуля. В результате, поскольку у меня по счастливой случайности имелось несколько долларов, эта мера неожиданно увеличила стоимость моих сбережений.»

Francisco F. Adrados, Ἡ Ἑλληνικὴ Γλῶσσα, ἡ ὁλότης της καὶ αἱ ἐποχαί της.