Где-то в Америке упорно скрипели пером.

Τι θέλεις ἐδῶ; Εἶπα. Με ἠρώτησε τι διδάσκω. Εἶπα ἐξορία κι ἀσκητική — Что ты тут делаешь? Я объяснил. Он спросил, что я преподаю. «Изгнание и аскетику» сказал я.

Γιώργης Γιατρομανωλάκης «Λειμωνάριο»(1974)

Греческий огонь всегда стоял на службе идее: от Θνήσκου ὑπέρ Πατρίδος («Умри за Родину»), Ἐν Τούτῳ Νίκα («Сим победиши»), Ἤ τάν ἤ ἐπί τᾶς («Со щитом или на щите»), до Ἐλευθερία ἤ Θάνατος («Свобода или Смерть») и Ὄχι («Нет!»)

Ибо, «исподлобья взглянув, шлемоблещущий Гектор ответил: Εἷς οἰωνός ἄριστος ἀμύνεσθαι περί πάτρης (Лучшее знаменье знаю одно лишь - за родину биться!)

Предлоги, с помощью которых можно выразить цель.

ab irato — ἐξ ὀργῆς

ἕνεκα (ἕνεκεν) — ἐξ αἰτίας τινός (λατιν. gratia, causa).

«Ввиду того что, из-за, по причине, вследствие, ради»(Словарь новогреческого языка Хорикова)

G. O. Hutchinson в своей Greek to Latin: Frameworks and Contexts for Intertextuality склоняется к тому, что французский русских аристократов был лучше, нежели греческий римских сенаторов.

Древнегреческие времена года. Ну, что сказать? Жизнь в Средиземноморье имеет свои плюсы — в декабре ещё осень. Как у нас в Питере, но выглядит, мягко скажем, намного лучше (недовольно хмурится и поднимает воротник пальто)

«Может, через десятилетие, господа. Или спустя пятьдесят лет»

Вариант ответа на вопрос: «Когда это всё изменится?»

«Живой древнегреческий». В смысле языковой формы, которая нужна для чего-то помимо себя любимой*


*а не «десяток американо-европейских лбов собрались в летнем лагере, чтобы поупотреблять оптатив и выпечку с видом на озеро. Хотя, последнее тоже полезно, если с ума не сходить.

…χαρακτηριστικά οὐδέν — «без особых примет». Это из старого полицейского протокола. «Ничего особенного». Подходит, наверное, для описания многих жизненных явлений.

В этом отрывке учитель в греческой школе описывает сложности в восприятии древнего синтаксиса детьми, когда класс видит предложение Βούλομαι φαγεῖν τὴν μητέρα (хочу, чтобы мать поела) и хотя понимает все слова, воспринимает «мать» не как «подлежащее при инфинитиве» φαγεῖν, а как прямое к нему дополнение, считывая всю фразу как Θέλω να φά(γ)ω τη μητέρα — хочу съесть мать.

Можно и так.

Обломки колонн обрамляют нагромождение голых скал.
Ты в костюме-тройке и в галстуке стоишь, такой героический.
А я сижу спокойная в греческой тунике.
Узел на затылке тоже греческий.

Сильвия Плат "Разговор среди руин"

«Предлог διὰ изначально означал «сквозь, через, в течение чего» (в пространстве διὰ ἀσπίδος — сквозь щит, время: διὰ νυκτός — всю ночь, орудие или средство: διὰ ἑρμηνέως — через переводчика). Сегодня, одно из значений его состоит в выражении абстрактной цели движения (allative): πάω για ψάρεμα — иду на рыбалку («для/ради рыбалки») или «бенефициара» действия: δουλεύει για τα παιδιά της — она работает для (ради) своих детей. Для описания конкретной цели движения применяется предлог σε (редуцированная версия εἰς) вкупе с винительным падежом: πάω στο σπίτι — иду домой («в дом») и тот же предложный падеж выполняет функцию местного (μένω στο σπίτι – я в доме).»


Morphological and Syntactic Change in Medieval Greek and South Slavic Languages ὑπό Vit Bubenik

Когда-то очень давно я видел короткометражку, где два старика разговаривали друг с другом и делали это, в силу возраста и более чем полувекового знакомства, очень лаконично, через всякие краткие междометия и мимику:

— (Вздыхает): Вот так вот …
— (Поднимает бровь): Ой ли?
— (Улыбается слегка): Конечно.
— (Поджимает губы): Да ну.
— (Хмурится): По крайней мере… Вероятно.
— (Подмигивает): Конечно нет. Поэтому-то и вот.

Старики друг друга отлично понимали на этих полутонах, намеках и недоговорённостях. Так вот, мне все эти древнегреческие частицы, разные οὖν, δή, οὔκουν и οὐκοῦν и сверху γέ, представляются обрамлением речи каких-то то древних старцев, что часами беседуют неспешно, глядя на море и понятны лишь, если ты этот разговор видишь, со всеми паузами, улыбками и лукавыми интонациями, а с текстом имеешь лишь стенограмму, сухой остов от живой речи, где столь многое не слышно и утрачено.

«Курить нельзя, но я здесь свой. Я перепутал как-то и жахнул об стол телефоном». Показал ей треснувший экран, и она успела прочесть осколок смс: fuck you Christ… «Забавно. Мы в Греции, говорим по-французски, ты — московская гречанка, а я — греческий парижанин. Но в душе я — эллин, человек, который всегда в пути! Хочешь, зови меня ХрИстос, меня все так зовут».
Он попросил у официантки кофе, захотел еще чего-то, и через мягкое офранцуженное варь-варь-варь она вдруг отчетливо услышала архаику. «Я же — филолог, древнегреческий преподавал. Но одно дело Гомера читать, а другое — заказать к кофе что-нибудь сладенькое. Но, как видишь, я справляюсь!» В его теплых голубых глазах грелось на солнце мутное ноябрьское море.

Часто созванивались. О чем говорили? О неважном. О греческих богах, например: не встретишь их больше в священных рощах; постарели боги, забыли про людей, дремлют себе на Олимпе, не докричаться до них. Он читал свои стихи по-гречески..»

Елена Панделис «Мой друг Христос»