Ἀυπνία. Ὅμηρος. Τεταμένα ἱστία
Μέχρι τοῦ μέσου ἀνέγνων τόν κατάλογον τῶν πλοίων

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины.

«Этот способ мышления Аристотель применяет и к неживой природе. Причем Аристотель трактует этот вид становления в смысле формы, которая всегда управляет конкретной материей.» (Ιωάννου Ν. Θεοδωρακόπουλου «Εισαγωγή στη Φιλοσοφία», τ.1, σ.263)


Современным философам позволено сохранять в своей прозе древние инфинитивы, пусть даже лишь субстантивированные (τοῦ σκέπτεσθαι, τοῦ γίγνεσθαι). Тут это глаз не режет.

"Итак, в традиционно сложившейся системе гуманитарного образования древние языки играют роль инструмента связи с памятниками античной словесности, которые и служат ориентиром, в конечном итоге определяющим всю иерархию ценностей образовательного процесса. Об этом, к сожалению, сегодня редко кто вспоминает. Гораздо очевиднее другая, при всей своей важности скорее дополнительная по отношению к первой функция изучения древних языков - функция катализатора умственных способностей. Древние языки труднее новых, в том числе и нашего собственного, они обладают строгой и изощренной грамматикой и могут одновременно передавать несравнимо большее число оттенков мысли. Если на любом новом языке норма изложения мысли ориентирована скорее на "глупого" читателя - сочиненный на нем текст по возможности нигде не должен допускать возможности неоднозначного прочтения, - то тексты греческих и римских авторов принципиально требуют от своего читателя немалых интерпретационных усилий; это должен быть читатель "умный". Естественно, что регулярные упражнения такого рода весьма эффективно развивают герменевтические навыки. Ту же роль, до известной степени, может играть математика - оттого и стояла она, наряду с греческим и латынью, в центре гимназической системы, - однако математика способна помочь усвоить грамматику, но не научиться искусству тонкой интерпретации. Вот почему филологическое, скажем, образование, осуществляемое на прочной основе первоначального знакомства с древними языками, будет обладать совсем иной эффективностью, нежели образование, происходящее на пустом месте. Я приведу лишь один пример. Как станет изучать филолог-классик французский, допустим, язык? Вначале за два-три дня он ознакомится с его грамматической структурой, которая на фоне латинской грамматики совершенно прозрачна, а затем в привычной для себя манере приступит к чтению лучших французских авторов, начиная от самых простых и двигаясь к более трудным. Через несколько месяцев его лексический запас позволит ему свободно читать даже самую изощренную поэзию, а натренированное стилистическое чутье позволит самостоятельно судить о языковом искусстве индивидуальных писателей; при желании он сможет и быстро научиться неплохо писать по-французски. Конечно, чтобы по-французски научиться еще и говорить, потребуется обычное в таких случаях упражнение, однако после того, как он справится здесь с элементарными задачами, наш ученик, воспитанный на шедеврах французской прозы, заговорит на более богатом и, главное, культурном языке, нежели тот, кто идет по общепринятому ныне пути. Этот последний я охарактеризовал бы как путь постановки псевдозадач. Как иначе объяснить, что после пятилетнего изучения одного-единственного языка выпускники всех почти языковых отделений наших университетов в массе своей владеют лишь каким-то подобием довольно вульгарного стиля и знакомы с написанной на этом языке литературой лишь самым поверхностным образом? На филологическом факультете МГУ мне не раз приходилось бывать на заседаниях и "круглых столах", посвященных преподаванию новых языков. Собрания эти представляли собой череду выступлений преподавателей, которые рапортовали, сколь интенсивно в их группах идет изучение газеты, и как студенты просят еще и еще усилить упор на газету. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что студенты просто ленятся работать; о возможных мотивах преподавателей я предпочту умолчать. Когда на одном из заседаний по поводу преподавания так называемых "вторых", т.е. не таких важных, как "первые", языков, я предложил, чтобы за норму было принято знакомство студентов с текстом хотя бы одного классического произведения литературы на этом языке - трагедией Шекспира на английском, песнью "Комедии" Данте на итальянском, драмой Корнеля на французском и т.п., - ответом было краткое недоумение, и тут же возобновились торжествующие рапорты о газетах.

Вот так под непрерывные заклинания о небывалой фундаментальности нашего филологического образования по пять лет длится изучение газеты и еще другой, не менее любимой языковой сферы - жаргона, как будто целью подготовки филолога является засылка его шпионом в маргинальные слои населения той страны, где в ходу изучаемый язык. Я оставляю в стороне моральную сторону вопроса, я говорю только о мере эффективности того и другого подхода."

Андрей Россиус

«Эллинизм — это система в бергсоновском смысле слова, которую человек развертывает вокруг себя как веер явлений, освобожденных от временной зависимости, соподчиненных внутренней связи через человеческое „я“» (Мандельштам «О природе слова»).

Ἴδετε, οἱ καταφρονηταί, καὶ θαυμάσατε, καὶ ἀφανίσθητε· ὅτι ἔργον ἐγὼ ἐργάζομαι” ἐν ταῖς ἡμέραις ὑμῶν, ὃ οὐ μὴ πιστεύσητε, ἐάν τις ἐκδιηγῆται ὑμῖν. — Вот, посмотрите, насмешники! Поразитесь и пропадите! Ибо я совершаю сейчас, в ваши дни, нечто великое — если бы вам рассказали об этом, вы бы никогда не поверили (Πράξεις Ἀποστόλων 13:41)

“Вместе с Церковью и я получил для себя свободу действий. Поэтому я также не должен был терять времени, чтобы им воспользоваться пред лицом грозных грядущих событий. Решение мною было принято, и нельзя было его откладывать. К тому же я получил от кн. Евг. Н. Трубецкого однажды поздним вечером дружеское извещение по телефону, в котором он меня на латинском (!) языке предупреждал, что я этой ночью буду арестован…”

Протоиерей Сергий Булгаков

Неолатинистика ныне неотъемлемая часть классической филологии.

Посудите сами: литературы написаной на латыни с XV века до нынешнего дня в несколько раз больше, чем дошло до нас от античности и средневековья… Долгое время, начиная с XIX века, воспитанные традициях гордой немецкой klassische Altertumswissenschaft, ученые воротили носы даже от лучших гуманистических авторов, считая их чем-то вторичным и маловажным, хотя именно гуманистам мы обязаны спасением античности. Исключения, как например, Эразм, были немногочисленны. Сейчас по всему миру открываются кафедры неолатинистики, выходят истории новолатинской литературы, словари, компэнионы и целые энциклопедии. В России неолатинистика течет тоненьким-тоненьким ручейком, особенно после ухода О.Д. Никитинского. Но ручеек этот есть.

Неолатинская литература — это целая вселенная: художка (стихи, новеллы и целые романы), история, философия, политическая литература, журналы, комментарии, словари и энциклопедии… Всего и не перечислишь. Разумеется, как всякая литература, в том числе, античная, неолатинская литература разного качества, но и тут есть настоящие шедевры.

И этот семинар, как и эпиграфический, тоже зародился на кафедре древних языков истфака МГУ. Там мы собирались вокруг произведения какого-нибудь автора (был Петрарка, был и Эразм), читали его и обсуждали на латинском же языке.

Сейчас я думаю над новым форматом. Допустим раз в две недели кто-нибудь (преподаватели, приглашенные коллеги или молодые коллеги из студенчества) делает доклад или сообщение о каком-нибудь новолатинском авторе или отдельном произведении с совместным чтением фрагментов и обсуждением. Таков пока план. Предложения приветствуются:)

АБ

Ну что, друзья, вот она в электронном формате, новейшая испанская LINGVA GRAECA PER SE ILLVSTRATA.

Καταπρόσωπό μου ἐχλεύασαν οἱ νέοι Ἀλεξανδρεῖς:
ἰδέστε, εἶπαν, ὁ ἀφελής περιηγητής τοῦ αἰῶνος!
Ὁ ἀναίσθητος
ποὺ ὅταν ὅλοι ἐμεῖς θρηνοῦμε αὐτὸς ἀγαλλιᾶ καὶ ὅταν ὅλοι πάλι ἀγαλλιοῦμε αὐτὸς ἀναίτια σκυθρωπάζει.

Στις κραυγές μας μπροστὰ προσπερνᾶ καὶ ἀδιαφορεῖ
καὶ τὰ σ' ἐμᾶς ἀόρατα
μὲ τ' αὐτὶ στὴν πέτρα σοβαρὸς
καὶ μόνος προσέχει.

В лицо мне смеялись юные александрийцы:
посмотрите, сказали они, вот наивный скиталец столетия!

Бестолковый
тот который один веселится, когда все мы дружно рыдаем

а если мы все веселимся
один без причины он хмурится.

Перед нами вопящими он безразлично идёт
и всё то что невидимо нам
ухо к камню прижав
в одиночестве он созерцает.

Ο Οδυσσέας Ελύτης, ΑΞΙΟΝ ΕΣΤΙ

«Естественно, мы хотим не остаться без необходимых книг, но из-за нехватки денег на приобретение некоторых из них не можем этого сделать, так как даже небольшие из этих книг довольно дороги. Те из нас, кто преподает греческий язык в Греции, за исключением немногих, живут убого, если не сказать больше. Мы получаем жалование, коего едва хватает на хлеб. От того, что мы пишем, мы не получаем ничего, кроме боли и оскорблений. Удивительно, что нам эти книги вообще удается покупать»

Конец 19 века.

«В период с конца XVIII века и до недавнего времени жизнь нации сотрясалась языковым вопросом.

Падение Византии в 1453 г. повлекло за собой практически полный развал политической, культурной, образовательной и социальной жизни народа. На протяжении всех последующих столетий в стране еще оставались высокообразованные греки, использующие существующую форму литературного греческого языка - аттикизированный греческий, чьим преемником со временем стала кафаревуса («чистый греческий", т.е. свободный от варваризмов, вошедших в речь масс), но народ оставался в нищете и темноте, ведя существование чуждое тонким умственным интересам. Различия в уже существовавших диалектах стали настолько велики, что в пьесе Димитриоса Византиоса «Вавилония" (1836) они, пусть и с художественным преувеличением, представлены как взаимно непонятные.

На пороге революции 1821 года (готовившейся несколько десятилетий) встал вопрос о том, какая идиома — кафаревуса или одна из димотических форм или их сочетание должен быть принят в качестве национального средства выражения и общения. По понятным причинам, только кафаревуса могла считаться подходящей языковой формой, имеющим формализованную грамматику, производную от древнегреческого, тогда как димотические формы не имели ни устоявшейся грамматики, ни чётко описанной структуры и не могли быть использованы для целей образования, государственного управления и выражения тонкостей отвлечённой мысли в сфере науки и культуры. Но поскольку и в тогдашней кафаревусе не хватало лексики для выражения современных идей, понятий политической жизни, текущей философской мысли, описания современных открытий и научного прогресса и т.д., она был обогащена примерно 60 тыс. терминов, созданных на основе древнегреческой лексики в основном в XIX веке.

Спор между димотицистами и приверженцами кафаревусы продолжался около двух веков. В течение этого времени «чистый греческий», как правило, был официальным языком во всех сферах жизни, хотя население говорило на «простом» греческом языке, с элементами своих диалектов, однако часто очищенном и обогащенном кафаревусной лексикой, структурами и фразеологией. Спор начался, когда димотицисты потребовали сделать димотику языком государственным. Ожесточение было велико в обоих лагерях: однажды приверженец кафаревусы с патриотическим самодовольством назвал демотицистов "атеистами, аморальными типами , предателями, анархистами и масонами", а также заявил, что димотицисты — «коммунисты" и "враги Греции". В реальности всё было сложнее и хотя димотика стала отождествляться с коммунистической пропагандой, среди коммунистов было много тех, кто пользовался кафаревусой, и, наоборот, среди правых — тех, кто пользовался димотикой. Со своей стороны димотики проповедовали, что катаревуса — это искусственный язык, чуждый греческому народу и навязанный ему. Обе позиции были ложными. Ни приверженцы демотизма не были лишены любви к родине, ни кафаревуса не была искусственным языком, как не была искусственной в свое время аттика Платона и Демосфена, хотя и была высоколитературной языковой формой. Но кафаревуса и была литературной формой греческого языка, предъявлявшей высокие требования к её пользователю. Простые люди могли понять её, читая или слыша, но не могли говорить или писать на ней»


Chrys C. Caragounis, Introduction of “Greek: A Language in Evolution : Essays in Honour of Antonios N. Jannaris”

Ну, хоть и не античная мудрость, но весьма практично.

Когда произносишь латинского корня слово «сепаратистский», то чувствуешь, что ты посягаешь на царство земное, а когда его греческий аналог σχισματικός, то на Небесное.

οἱ δὲ γίγαντες ἦσαν ἐπὶ τῆς γῆς ἐν ταῖς ἡμέραις ἐκείναις — то время были на земле исполины (Бытие 6:4)

Выдержки из О. Фрейденберг «Проблемы греческого литературного языка»

«Но почему-же ἀδελφός не попало в поэзию, а κασίγνητος было бы невозможно в обыденной речи? Потому что эти нормы, это «социальное положение» слов нам знакомо уже из классового обихода; да, действительно, ἀδελφός – низменно для поэзии, как, например, слово ‛солдат’ было бы невыносимо в одах Державина, – а κασίγνητος звучало бы напыщенно в разговорном языке. О чем же это говорит? Да о том, что литературный язык не рождался испокон веков в виде литературного языка и не представлял собой готовой категории – к какому бы времени ни относить эту изначальную «готовность». Каждый язык мог стать литературным; ἀδελφός могло сделаться поэтическим словом, а κασίγνητος обыденным. Вопрос, следовательно, не в языке отнюдь, не в словаре языка отнюдь, а только и исключительно в тех людях, которые придавали языку господствующее значение. Другой вопрос – каково было мышление этих людей и каковы были литературные формы, обслуженные языком, созданным этим мышлением.

Язык ионической земельной и военной знати, еще близко стоящей к родовой общине, язык ритмический и уже метрический стихотворный; он доходит до нас в позднем оформлении, обнаруживая вековую историю создания и длинный путь развития. Это вовсе не простой, не наивный, не архаичный язык; но, в то же время, в этом высоко-развитом языке попадаются целые устойчивые формулы культового, обрядового характера, уводящие в далекое мировоззрение.
Χείρ τε μιν κατέρεξεν, ἔπος τ' ἔφατ' ἔκ τ' ὀνόμαζε (связь руки, слова и названия имени) – устойчивые эпитеты, потерявшие смысл, первобытные сравнения-тождества, архаичный параллелизм образов и т.д. Этот эпический язык еще знает дигамму и древнейшие грамматические формы, известные под именем эолизмов, напр. genetivus от. ὅς вм. οὖ здесь ὅου и даже ὅο – ἀντίθεον Πολύφημον, ὅο κράτος ἐστι μέγιστον (Od. I 70) – обилие гласных, еще не принявших характера слитности, двойственное число, составные существительные и прилагательные, еще не развернутые в словесный ряд – λευκώλενος, κροκόπεπλος, δυσαριστοτόκεια (II. 18,54). Последний пример указывает, что сложные составные слова не результат ученой искусственности, как думают индоевропеисты, а очень древние куски аморфной речи, т.е. такой конструкции, при которой спряжение еще не отличается от склонения; так δυσαριστοτόκεια происходит от глагола τίκτω рождаю, в форме существительного, ἄριστος лучший и δύς дурное, вместе – «родившая отличного (сына) на несчастие», причем порядок слов такой, что именно τόκεια, определяемое, стоит на конце. Грамматические формы эпического языка носят, далее, характер полистадиальности, и рядом с принятой формой глагола или склонения стоят архаичные формы; единство спряжения и склонения не выдержано, – что и давало возможность говорить индо-европеистам о двух расовых редакциях гомеровских поэм, об эолийской, лежавшей в субстрате, и позднейшей ионической.

Так, аристократия Ионии создает философские системы, в которых отрицает новое качество и мир становления, и обожествляет начала неподвижности, покоя, возврата в первооснову. Как в ее философии метафизическая диалектика имеет дело с концепцией новых проявлений старого и строит мир в мифологических образах, так в языке и в литературе этого же класса канонизируются старые культовые традиции с их направленностью назад, в далекое и вечно актуальное прошлое. Языкотворчество этого класса именно в данных социально-экономических условиях (нужно не забывать спецификации, вытекающей из близко-отстоящей стадии прохождения через натуральное хозяйство и племенной строй), языкотворчество этого класса стоит в теснейшей увязке со своеобразием данного классового мышления и концепцией времени, повернутого назад, а не вперед.

Происходит классовый отбор лексики; язык побежденных рабов, язык низших и бедных, малородовитых прослоек класса остается в быту, вне литературного развития, хотя он ничем не хуже и не лучше того языка, который охраняется и изолируется в верхних прослойках класса.

Так известный состав слов, и как раз наиболее консервативный, наиболее близкий культовому языку, закрепляется в качестве «поэтического», «эпического» языка классом, стоящим у власти.

Как только социально-экономические предпосылки для аристократического мышления и языкотворчества исчезнут, исчезнет и живой эпический язык; тогда начнет казаться, в других классовых условиях, что эпический язык – единственно возможное средство для трактовки религии и героики, – хотя он стал эпическим оттого, что законсервировал предшествующую стадию языкового мышления, давшего параллели в создании религии и героического мифа.
Если каждый жанр писан на другом диалекте и если, иными словами, отдельные племена создали различные жанры, то это объясняется тем, что единой Греции не было, а каждое из ее самостоятельных государств имело различные темпы экономического и общественного развития и различные, тем самым, культуры, исторически связанные, как часть единого культурного процесса. Земельная знать Ионии создает, помимо эпоса, элегию, философию, историю; торговый (тот же рабовладельческий) класс его, так сказать, буржуазная прослойка создает на древнем пеласгическом Лесбосе, на эолийском Лесбосе, ведущем богатую торговлю и большой денежный обмен, индивидуальную лирику; дорическая военная аристократия, еще во многом стоящая на стыке с натуральным хозяйством и племенным устройством, продолжает обрядовые формы древней хоровой лирики и до литературной* драмы. Наконец, в аттическом городе-государстве, Афинах, с его сильно развитой городской жизнью и большим денежным рынком, нет мест ни эпосу, ни лирике, – здесь преобладает проза, созданная демократией, т.е. буржуазной прослойкой рабовладельческого класса. Однако, до возвышения Афин, как города, до усиления торговли и денежного хозяйства, земельная аристократия, недолго просуществовавшая политически, успела создать кратковременный жанр трагедии, как классовую переработку культового действа. Итак, в различных социально-экономических условиях различных греческих государств выдвигались к власти различные слои класса, идеология которых создавала различные литературные жанры, писанные соответствующим классовым языком. Аристократы Ионии пишут на ритмико-метрическом языке, доставшемся им по наследству; они излагают в поэмах не только сказания о богах, царях и героях, но и философские системы, но и географию или историю – жанры, обращенные назад, к актуализации прошлого, состоящие на три четверти из мифа и космогонии. Каков же характер этого языка? Ясно, что посколько все тот же класс стоит у власти, языковое мышление существенно не изменяется, и продолжается одна и та же линия литературной традиции. Разрыв между литературным языком господствующего слоя и разговорным языком других слоев и другого класса углубляется; новые классовые прослойки, носители новой идеологии аристократии торговой, еще не получают доступа в литературу. Словом, нет условий, по которым линия развития шла бы от разговорного языка к литературному вообще, – как то обычно принято считать, – посколько ни тот, ни другой не монолитны и целиком не противопоставлены друг другу; напротив, язык развивается от литературного к разговорному в пределах каждой классовой прослойки, но так и не доходит до него по законам идеологии рабовладельческого мышления. Отсюда – неизбежное, в дальнейшем, отставание литературного языка, более древнего, от темпа греческой жизни, отставание, вызванное классовой природой этого языка, т. е. его консервативностью.

Мы видим по Геродоту, что время поэмосложения, что время повышенного тона, величественного языка уже миновало; ионийский историк дописывает в Афинах на своем ионийском языке, который в значительной степени прост, наивен, смешан с элементами обыденного языка. Другое языковое течение тоже не аттическое: оно, очень знаменательно, идет из Сицилии, из этого древнего культурного центра, в котором скрещивались двуединые культуры дорян и ионян, бывших пеласгов, иберов и этрусков. Отсюда приезжает в Афины Горгий со своим, якобы, новым художественным языком так наз. украшенной прозы.

Это не первый случай, что Афины получают мировую премию за культурные ценности своих соседей и врагов. Один век господства Афин заставил не только всю античность, но и всю буржуазную науку искаженно представлять историю греческих этнических государств и называть греческим языком – язык аттический. Между тем, Аттика не начала ни одного языкового рода, ни одного литературного жанра, не создала самостоятельно ни одной философской системы и ни одного из видов искусства. Подобно живому, блещущему дарованием, публицисту, которому мало дела до этики, она воспользовалась всеми идеями своих трудолюбивых и добросовестных товарищей, чтоб преподнести истории чужие ценности в ослепительно-уверенных, черезчур законченных и, якобы, нацело самостоятельных формах.

Приезд Горгия в Афины в 427 г. до н.э., азианизм – языковое течение вплоть до IV в. п. н. э.: вот каково влияние этого Горгия, если восемьсот пятьдесят лет длится борьба двух языковых стилей и в теории и в практике, а виновник один этот Горгий, случайный гость Афин, заезжий сицилиец! Что же было бы, еслиб в 427 г. Леонтины не послали со своим посольством Горгия? Или еслиб, вместо Горгия, был избран какой-нибудь Никомах или Каллистрат? – Художественного прозаического языка не было бы в Афинах. Не было бы ни азианизма, ни значит, аттицизма. Демосфен бы еще кое-как писал; но Исократ закрыл бы свой рассадник пышного языкового стиля; а Цицерон не писал бы вовсе, не зная, чему отдать предпочтение; язык художественной прозы погиб бы совсем, и Апулею пришлось бы писать «Золотого осла» сразу по немецки. А главное, не будь Горгия, не было бы риторики. Без риторики же не могла бы существовать формалистическая теория художественного языка...

Почему в Афинах доминирует проза ораторская за счет повествовательной? Почему в Греции ни у одного из племен-государств никогда не было новеллы, повести, романа и всего того, что называем – мы – художественной прозой? Почему повесть и роман появляются на греческом языке уже после смерти Греции? Но почему, когда они появляются, они пишутся риторическим языком?

Зачем практическому красноречию вся эта архаизация языка, эта тяжелая артиллерия так называемой искусственности? Торговцу богачу и промышленнику для получения доступа к власти, ростовщику и торговцу рабами зачем эти антитезы и исоколы, внутренняя рифма, одинаковое количество слогов в симметричных словах?

Разрыв между языковой формой и содержанием углубляется; язык снижен, близок обыденному по лексике и содержанию, но осложнен формально; несомненно, что на бирже и в лавке не говорили исоколами и антитезами; но литературные традиции по прежнему священны; Конечно, вопрос прозаического языка стоит в неразрывной связи и с вопросами реализма, как известной формы мировоззрения. То, что рабовладельческое сознание не может освободиться от религиозного восприятия мира, то, что действительность воспринимается им искаженно, как нечто низменное и вульгарное – это дает себя знать и в языке. Не может обыденный язык быть торжественным у рабовладельцев, так как обыденность для них низменна.

Простой, почти обыденный язык Андокида казался неприятным, убогим; напротив, пышный язык горгианцев очаровывал»

«Эгесихора, песня в пути, – задумчиво сказал Александр. – Вот случай, когда лаконское произношение красивее аттического.
– А мы не считаем аттический говор очень красивым, – сказала спартанка, – они придыхают в начале слова, как азиаты, мы же говорим открыто.»

«Таис Афинская» Иван Ефремов

Ὄφελον ἀνείχεσθέ μου μικρὸν τῇ ἀφροσύνῃ· ἀλλὰ καὶ ἀνέχεσθέ μου — Ах, вам бы потерпеть меня, даже если я немного глуповат! Ну уж потерпите, пожалуйста! (2 Кор. 11:1)