«Уже в классическую эпоху (V-IV вв. до н.э.) перфект и плюсквамперфект регулярных глаголов (т.е. глаголов с полной парадигмой, в которой перфект/плюсквамперфект контрастировал с другими временными формами) употреблялся сравнительно редко; например, практически нет контекстов, в которых перфект или плюсквамперфект были бы грамматически необходимы, а плюсквамперфект обычно используется как "предпрошедшее время" в подчиненных предложениях, обозначающих события, произошедшие до наступления событий, описанных в основном положении. Глагольные парадигмы были организованы прежде всего на основе грамматикализованного противопоставления совершенного (основа аориста) и несовершенного (основа презенса) вида глаголов, обозначавших, соответственно, события, воспринимаемые говорящим как законченные, т.е. имеющие границы, и события, воспринимаемые как открытые, т.е. не имеющие таких границ; главное исключение — будущее время, которое постепенно вошло в аспектуальную систему в раннесредневековом греческом языке (т.е. возникло грамматически выраженное деление на будущее время несовершенного вида «я буду делать» и совершенного «Я сделаю», отсутствовавшее в древнегреческом. Прим. моё). Таким образом, употребление любой «не-футурной» формы глагола, как личной, так и безличной, независимо от ее временной привязки (свойство, присущее только индикативам), залога или наклонения, требовало от говорящего выбора одной из двух полностью грамматикализованных аспектных форм в соответствии с его субъективной "точкой зрения" на данную ситуацию.

В этих рамках перфект, строго говоря, не являлся аспектом поскольку грамматикализованные аспектуальные системы греческого типа по своей сути бинарны. Скорее, это был дополнительный вариант, позволяющий подчеркнуть определённое "аспектуальное свойство", которое в принципе могло выражаться в контексте и соответствующими аористными формами. В частности, перфект подчеркивал актуальность прошедшего события на момент речи (настоящее предшествующее): например, если "я пробежал марафон", то я пробежал марафон в какой-то момент в прошлом, и этот опыт остался частью того, что характеризует меня в настоящем. Из вышесказанного следует, что перфект не просто и не обязательно выражает длительность сего состояния или привычной деятельности с момента ее начала до настоящего времени (например, I have played chess since 1966 в современном греческом языке требует индикатива настоящего времени). Заметим, однако, что греческий перфект, в отличие от своего английского аналога, обычно не использовался для обозначения ближайшего прошлого (she has just arrived соответствует аористу в греческом языке).

Плюперфект был, в принципе, прошедшим перфектом, т.е. подчёркивал актуальность результата действия, завершившегося ранее некоего момента в прошлом, но, на практике, в классическом греческом, часто использовался как простая альтернатива аористу, в контекстах, где было желательно подчеркнуть законченность действия к какому-то прошлому моменту, без особой «актуальности результата на момент речи».

Geoffrey Horrocks «The perfect in Medieval and Modern Greek»

Ἂν πῇς γιὰ τὶς γυναῖκες τῆς γενιάς - κι αὐτές,
ὅλες οἱ Βερενίκες κ οἱ Κλεοπάτρες, θαυμαστές!

Если речь о женщинах этой породы, они тоже,
все эти Береники и Клеопатры, восхитительны.

Κωνσταντίνος Καβάφης

Когда я был на втором курсе, то написал стихотворение о женской красоте, а Сергей Сергеевич Аверинцев на втором курсе написал «Стихи о греческом языке».

— Какое темное сегодня небо! Пойдет ли снег?

ὡς στυγνάζει ὁ οὐρανὸς τήμερον. πότερον μέλλει νίφειν ὁ θεός;

— Нет! Кажется, скорее пойдет дождь. Появляются признаки оттепели.

οὐ δῆτα• μᾶλλον γὰρ δοκεῖ ὕσειν. τεκμήριά γε γίγνεται τοῦ τήκεσθαι.

— Тогда мои коньки бесполезны.

οὐδὲν οὗν ὄφελός μοι τὰ ὑποδήματα τὰ παγοδρόμα.

—Ты любишь кататься на коньках?

ἀγαπᾷς τὸ παγοδρομεῖν;

— Еще как! Я чувствую, что я словно земной Гермес окрыленный ношусь по рекам покрытым льдом!

ὑπερφυῶς μὲν οὖν. πάνυ γὰρ ὡς ἐπίγειός τις Ἑρμῆς κατὰ τοὺς κρυσταλλοπήκτους πτερωτὸς φέρομαι ποταμούς.

— А сейчас действительно пойдет дождь.

καὶ μὴν νῦν ἔρχεται ὁ ὑετός.

— Надеюсь, он будет проливным. Ненавижу морось.

ῥαγδαῖος γοῦν γένοιτο. τὴν γὰρ ψεκάδα μισῶ.

— Раскрой свой зонтик, дурак!

ἀναπέτασον δὴ τὸ σκιάδειον, ὦ ἀνόητε!

— Нет, клянусь собакой! Это для пижонов и женщин! Я же предпочитаю смотреть Зевсу в лицо, добрый он или в гневе. (Сексизм detected!)

μὰ τὸν κύνα οὐκ ἔγωγε. προσήκει δήπου τὰ τοιαῦτα τοῖς τε ἀλεκτρυόσι καὶ ταῖς γυναιξίν. ἔγωγε εἰς τὸν Δία ἀτενίζειν φιλῶ εἴτε φαιδρωπὸν εἴτε σκυθρωπάζοντα.

— Ну, можешь тогда топать под дождем, а я поищу какое-нибудь укрытие от бури и убежище. Будь здоров!

πάρεστι σοί γε κατὰ μέσον πορεύεσθαι τὸν ὑετόν. ἔγωγε σκέπην τινα τῆς λαίλαπος ζητῶ καὶ καταφυγήν. ἔρρωσο!

Теперь только осталось выяснить, у какого аттического автора составитель диалогов нашёл новогреческий глагол παγοδρομῶ (кататься на коньках)? Да это я так, ёрничаю, оттуда и взял, будучи горячим сторонником изучения новогреческого британскими эллинистами.

οἱ πολλοί — так древние авторы звали обычных людей, массы, плебс. Именно в таком значении и в эразмианском произношении это слово вошло в современный английский.

Ἀυπνία. Ὅμηρος. Τεταμένα ἱστία
Μέχρι τοῦ μέσου ἀνέγνων τόν κατάλογον τῶν πλοίων

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины.

«Этот способ мышления Аристотель применяет и к неживой природе. Причем Аристотель трактует этот вид становления в смысле формы, которая всегда управляет конкретной материей.» (Ιωάννου Ν. Θεοδωρακόπουλου «Εισαγωγή στη Φιλοσοφία», τ.1, σ.263)


Современным философам позволено сохранять в своей прозе древние инфинитивы, пусть даже лишь субстантивированные (τοῦ σκέπτεσθαι, τοῦ γίγνεσθαι). Тут это глаз не режет.

"Итак, в традиционно сложившейся системе гуманитарного образования древние языки играют роль инструмента связи с памятниками античной словесности, которые и служат ориентиром, в конечном итоге определяющим всю иерархию ценностей образовательного процесса. Об этом, к сожалению, сегодня редко кто вспоминает. Гораздо очевиднее другая, при всей своей важности скорее дополнительная по отношению к первой функция изучения древних языков - функция катализатора умственных способностей. Древние языки труднее новых, в том числе и нашего собственного, они обладают строгой и изощренной грамматикой и могут одновременно передавать несравнимо большее число оттенков мысли. Если на любом новом языке норма изложения мысли ориентирована скорее на "глупого" читателя - сочиненный на нем текст по возможности нигде не должен допускать возможности неоднозначного прочтения, - то тексты греческих и римских авторов принципиально требуют от своего читателя немалых интерпретационных усилий; это должен быть читатель "умный". Естественно, что регулярные упражнения такого рода весьма эффективно развивают герменевтические навыки. Ту же роль, до известной степени, может играть математика - оттого и стояла она, наряду с греческим и латынью, в центре гимназической системы, - однако математика способна помочь усвоить грамматику, но не научиться искусству тонкой интерпретации. Вот почему филологическое, скажем, образование, осуществляемое на прочной основе первоначального знакомства с древними языками, будет обладать совсем иной эффективностью, нежели образование, происходящее на пустом месте. Я приведу лишь один пример. Как станет изучать филолог-классик французский, допустим, язык? Вначале за два-три дня он ознакомится с его грамматической структурой, которая на фоне латинской грамматики совершенно прозрачна, а затем в привычной для себя манере приступит к чтению лучших французских авторов, начиная от самых простых и двигаясь к более трудным. Через несколько месяцев его лексический запас позволит ему свободно читать даже самую изощренную поэзию, а натренированное стилистическое чутье позволит самостоятельно судить о языковом искусстве индивидуальных писателей; при желании он сможет и быстро научиться неплохо писать по-французски. Конечно, чтобы по-французски научиться еще и говорить, потребуется обычное в таких случаях упражнение, однако после того, как он справится здесь с элементарными задачами, наш ученик, воспитанный на шедеврах французской прозы, заговорит на более богатом и, главное, культурном языке, нежели тот, кто идет по общепринятому ныне пути. Этот последний я охарактеризовал бы как путь постановки псевдозадач. Как иначе объяснить, что после пятилетнего изучения одного-единственного языка выпускники всех почти языковых отделений наших университетов в массе своей владеют лишь каким-то подобием довольно вульгарного стиля и знакомы с написанной на этом языке литературой лишь самым поверхностным образом? На филологическом факультете МГУ мне не раз приходилось бывать на заседаниях и "круглых столах", посвященных преподаванию новых языков. Собрания эти представляли собой череду выступлений преподавателей, которые рапортовали, сколь интенсивно в их группах идет изучение газеты, и как студенты просят еще и еще усилить упор на газету. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что студенты просто ленятся работать; о возможных мотивах преподавателей я предпочту умолчать. Когда на одном из заседаний по поводу преподавания так называемых "вторых", т.е. не таких важных, как "первые", языков, я предложил, чтобы за норму было принято знакомство студентов с текстом хотя бы одного классического произведения литературы на этом языке - трагедией Шекспира на английском, песнью "Комедии" Данте на итальянском, драмой Корнеля на французском и т.п., - ответом было краткое недоумение, и тут же возобновились торжествующие рапорты о газетах.

Вот так под непрерывные заклинания о небывалой фундаментальности нашего филологического образования по пять лет длится изучение газеты и еще другой, не менее любимой языковой сферы - жаргона, как будто целью подготовки филолога является засылка его шпионом в маргинальные слои населения той страны, где в ходу изучаемый язык. Я оставляю в стороне моральную сторону вопроса, я говорю только о мере эффективности того и другого подхода."

Андрей Россиус

«Эллинизм — это система в бергсоновском смысле слова, которую человек развертывает вокруг себя как веер явлений, освобожденных от временной зависимости, соподчиненных внутренней связи через человеческое „я“» (Мандельштам «О природе слова»).

Ἴδετε, οἱ καταφρονηταί, καὶ θαυμάσατε, καὶ ἀφανίσθητε· ὅτι ἔργον ἐγὼ ἐργάζομαι” ἐν ταῖς ἡμέραις ὑμῶν, ὃ οὐ μὴ πιστεύσητε, ἐάν τις ἐκδιηγῆται ὑμῖν. — Вот, посмотрите, насмешники! Поразитесь и пропадите! Ибо я совершаю сейчас, в ваши дни, нечто великое — если бы вам рассказали об этом, вы бы никогда не поверили (Πράξεις Ἀποστόλων 13:41)

“Вместе с Церковью и я получил для себя свободу действий. Поэтому я также не должен был терять времени, чтобы им воспользоваться пред лицом грозных грядущих событий. Решение мною было принято, и нельзя было его откладывать. К тому же я получил от кн. Евг. Н. Трубецкого однажды поздним вечером дружеское извещение по телефону, в котором он меня на латинском (!) языке предупреждал, что я этой ночью буду арестован…”

Протоиерей Сергий Булгаков

Неолатинистика ныне неотъемлемая часть классической филологии.

Посудите сами: литературы написаной на латыни с XV века до нынешнего дня в несколько раз больше, чем дошло до нас от античности и средневековья… Долгое время, начиная с XIX века, воспитанные традициях гордой немецкой klassische Altertumswissenschaft, ученые воротили носы даже от лучших гуманистических авторов, считая их чем-то вторичным и маловажным, хотя именно гуманистам мы обязаны спасением античности. Исключения, как например, Эразм, были немногочисленны. Сейчас по всему миру открываются кафедры неолатинистики, выходят истории новолатинской литературы, словари, компэнионы и целые энциклопедии. В России неолатинистика течет тоненьким-тоненьким ручейком, особенно после ухода О.Д. Никитинского. Но ручеек этот есть.

Неолатинская литература — это целая вселенная: художка (стихи, новеллы и целые романы), история, философия, политическая литература, журналы, комментарии, словари и энциклопедии… Всего и не перечислишь. Разумеется, как всякая литература, в том числе, античная, неолатинская литература разного качества, но и тут есть настоящие шедевры.

И этот семинар, как и эпиграфический, тоже зародился на кафедре древних языков истфака МГУ. Там мы собирались вокруг произведения какого-нибудь автора (был Петрарка, был и Эразм), читали его и обсуждали на латинском же языке.

Сейчас я думаю над новым форматом. Допустим раз в две недели кто-нибудь (преподаватели, приглашенные коллеги или молодые коллеги из студенчества) делает доклад или сообщение о каком-нибудь новолатинском авторе или отдельном произведении с совместным чтением фрагментов и обсуждением. Таков пока план. Предложения приветствуются:)

АБ

Ну что, друзья, вот она в электронном формате, новейшая испанская LINGVA GRAECA PER SE ILLVSTRATA.

Καταπρόσωπό μου ἐχλεύασαν οἱ νέοι Ἀλεξανδρεῖς:
ἰδέστε, εἶπαν, ὁ ἀφελής περιηγητής τοῦ αἰῶνος!
Ὁ ἀναίσθητος
ποὺ ὅταν ὅλοι ἐμεῖς θρηνοῦμε αὐτὸς ἀγαλλιᾶ καὶ ὅταν ὅλοι πάλι ἀγαλλιοῦμε αὐτὸς ἀναίτια σκυθρωπάζει.

Στις κραυγές μας μπροστὰ προσπερνᾶ καὶ ἀδιαφορεῖ
καὶ τὰ σ' ἐμᾶς ἀόρατα
μὲ τ' αὐτὶ στὴν πέτρα σοβαρὸς
καὶ μόνος προσέχει.

В лицо мне смеялись юные александрийцы:
посмотрите, сказали они, вот наивный скиталец столетия!

Бестолковый
тот который один веселится, когда все мы дружно рыдаем

а если мы все веселимся
один без причины он хмурится.

Перед нами вопящими он безразлично идёт
и всё то что невидимо нам
ухо к камню прижав
в одиночестве он созерцает.

Ο Οδυσσέας Ελύτης, ΑΞΙΟΝ ΕΣΤΙ

«Естественно, мы хотим не остаться без необходимых книг, но из-за нехватки денег на приобретение некоторых из них не можем этого сделать, так как даже небольшие из этих книг довольно дороги. Те из нас, кто преподает греческий язык в Греции, за исключением немногих, живут убого, если не сказать больше. Мы получаем жалование, коего едва хватает на хлеб. От того, что мы пишем, мы не получаем ничего, кроме боли и оскорблений. Удивительно, что нам эти книги вообще удается покупать»

Конец 19 века.

«В период с конца XVIII века и до недавнего времени жизнь нации сотрясалась языковым вопросом.

Падение Византии в 1453 г. повлекло за собой практически полный развал политической, культурной, образовательной и социальной жизни народа. На протяжении всех последующих столетий в стране еще оставались высокообразованные греки, использующие существующую форму литературного греческого языка - аттикизированный греческий, чьим преемником со временем стала кафаревуса («чистый греческий", т.е. свободный от варваризмов, вошедших в речь масс), но народ оставался в нищете и темноте, ведя существование чуждое тонким умственным интересам. Различия в уже существовавших диалектах стали настолько велики, что в пьесе Димитриоса Византиоса «Вавилония" (1836) они, пусть и с художественным преувеличением, представлены как взаимно непонятные.

На пороге революции 1821 года (готовившейся несколько десятилетий) встал вопрос о том, какая идиома — кафаревуса или одна из димотических форм или их сочетание должен быть принят в качестве национального средства выражения и общения. По понятным причинам, только кафаревуса могла считаться подходящей языковой формой, имеющим формализованную грамматику, производную от древнегреческого, тогда как димотические формы не имели ни устоявшейся грамматики, ни чётко описанной структуры и не могли быть использованы для целей образования, государственного управления и выражения тонкостей отвлечённой мысли в сфере науки и культуры. Но поскольку и в тогдашней кафаревусе не хватало лексики для выражения современных идей, понятий политической жизни, текущей философской мысли, описания современных открытий и научного прогресса и т.д., она был обогащена примерно 60 тыс. терминов, созданных на основе древнегреческой лексики в основном в XIX веке.

Спор между димотицистами и приверженцами кафаревусы продолжался около двух веков. В течение этого времени «чистый греческий», как правило, был официальным языком во всех сферах жизни, хотя население говорило на «простом» греческом языке, с элементами своих диалектов, однако часто очищенном и обогащенном кафаревусной лексикой, структурами и фразеологией. Спор начался, когда димотицисты потребовали сделать димотику языком государственным. Ожесточение было велико в обоих лагерях: однажды приверженец кафаревусы с патриотическим самодовольством назвал демотицистов "атеистами, аморальными типами , предателями, анархистами и масонами", а также заявил, что димотицисты — «коммунисты" и "враги Греции". В реальности всё было сложнее и хотя димотика стала отождествляться с коммунистической пропагандой, среди коммунистов было много тех, кто пользовался кафаревусой, и, наоборот, среди правых — тех, кто пользовался димотикой. Со своей стороны димотики проповедовали, что катаревуса — это искусственный язык, чуждый греческому народу и навязанный ему. Обе позиции были ложными. Ни приверженцы демотизма не были лишены любви к родине, ни кафаревуса не была искусственным языком, как не была искусственной в свое время аттика Платона и Демосфена, хотя и была высоколитературной языковой формой. Но кафаревуса и была литературной формой греческого языка, предъявлявшей высокие требования к её пользователю. Простые люди могли понять её, читая или слыша, но не могли говорить или писать на ней»


Chrys C. Caragounis, Introduction of “Greek: A Language in Evolution : Essays in Honour of Antonios N. Jannaris”

Ну, хоть и не античная мудрость, но весьма практично.

Когда произносишь латинского корня слово «сепаратистский», то чувствуешь, что ты посягаешь на царство земное, а когда его греческий аналог σχισματικός, то на Небесное.