«Цитируя в начале статьи известный стих Пушкина:
Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи (III, 256) — С. Аверинцев называет его «решительно необычным» (в отличие от «довольно обычного», по его мнению, второго стиха этого двустишия) и делает вывод: «Похвала эта мыслима отнюдь не во всякой национальной литературе. Едва ли, например, самый рьяный поклонник переводов и подражаний античным поэтам, принадлежащих Леконту де Лилю, попытался бы расслышать во французских словах „эллинскую речь“. Уж если что слышится во французских словах, так это, конечно, латинская речь» (С. 153).
Для того чтобы судить о том, прав или нет в данном случае исследователь, полезно напомнить, что отправным творческим импульсом для создававшего этот «решительно необычный» стих Пушкина была строка из французской трагедии Лагарпа «Филоктет» (приводим ее в несколько неточной — явно по памяти — цитации Пушкина):
...j’entends les doux sons de la langue Grecque —
(«...я слышу сладкие звуки греческого языка»). Цитата эта запомнилась Пушкину: он привел ее во французском письме Н. Н. Раевскому в июле 1825 г., объясняя свои взгляды на драму, и в 1829 г. (30 января или 30 июня?) — во французском же наброске предисловия к «Борису Годунову» (см. XIII, 197 и XIV, 48). Следует напомнить, что последняя дата хронологически близка ко времени создания стихотворения «На перевод Илиады». Последнее датируется пометой под черновиком: «8 н<оября 1830 г.>». Связь начала стихотворения со стихом Лагарпа подтверждается и наблюдениями над отразившимся в рукописи творческим процессом: Пушкин долго не мог найти нужное ему начало. Были отвергнуты стихи:
Чужд мне был Гомеров язык сладкозвучный как Леты журчанье (III, 866);
Чужд мне был Гомеров язык свободный во всех земнородных (III, 867).
Затем, видимо, мелькнула мысль начать текст цитатой, и был набросан отрывок первого стиха перевода Гнедича:
Гнев богиня воспой (III, 867).
Здесь-то, вероятно, автору вспомнился французский стих Лагарпа, и он начал сразу набело:
Слышу божественный звук воскреснувшей речи эллинской.
Поскольку первоначально слово «воскреснувшей» отсутствовало, то текст явно представлял собой простой перевод стиха Лагарпа.
Установление этого факта позволяет высказать суждения и о содержании мысли Пушкина, как представляется, весьма далекой от того, что усматривает в ней С. Аверинцев. Последний видит черты «божественной эллинской речи» в самой сущности «славянского слова» и, следовательно, считает, что Пушкин указывает здесь на безусловную природу языкового сходства, а не на условный образ подобия, создаваемый мастерством поэта (Леконт де Лиль, по мнению исследователя, не может сделать то, что возможно для Гнедича, в силу природы французского языка). Влияние древнегреческих фразеологических и словообразовательных моделей на церковнославянский язык общеизвестно. Знал о нем и Пушкин. В 1825 г. он писал о «славяно-русском языке»: «В XI веке древний греческий язык вдруг открыл ему свой лексикон, сокровищницу гармонии, даровал ему законы обдуманной своей грамматики, свои прекрасные обороты, величественное течение речи; словом, усыновил его...» (XI, 31). Однако позволительно думать, что в стихе, комментируемом исследователем, речь идет о другом — о той условной адекватности, которая создается искусством поэта и возможна в любом языке, о той адекватности, которую имел в виду Пушкин, когда писал на полях стихотворений Батюшкова: «звуки италианские! Что за чудотворец этот Б<атюшков>» (XII, 267). Чтобы убедиться в этом, обратимся к контексту, в котором Пушкин всегда вспоминал стихи Лагарпа: здесь речь неизменно идет именно о неизбежной условности искусства, которое нельзя судить с позиций естественного правдоподобия: «У Лагарпа Филоктет, выслушав тираду Пирра, говорит на чистом французском языке: „Увы, я слышу сладкие звуки греческой речи“. Не есть ли все это условное неправдоподобие?» (XIV, 48, 396). Таким образом, речь шла именно о «воскреснувшей эллинской речи» (III, 867), о мастерстве переводчика, а не о судьбах языка.
Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи (III, 256) — С. Аверинцев называет его «решительно необычным» (в отличие от «довольно обычного», по его мнению, второго стиха этого двустишия) и делает вывод: «Похвала эта мыслима отнюдь не во всякой национальной литературе. Едва ли, например, самый рьяный поклонник переводов и подражаний античным поэтам, принадлежащих Леконту де Лилю, попытался бы расслышать во французских словах „эллинскую речь“. Уж если что слышится во французских словах, так это, конечно, латинская речь» (С. 153).
Для того чтобы судить о том, прав или нет в данном случае исследователь, полезно напомнить, что отправным творческим импульсом для создававшего этот «решительно необычный» стих Пушкина была строка из французской трагедии Лагарпа «Филоктет» (приводим ее в несколько неточной — явно по памяти — цитации Пушкина):
...j’entends les doux sons de la langue Grecque —
(«...я слышу сладкие звуки греческого языка»). Цитата эта запомнилась Пушкину: он привел ее во французском письме Н. Н. Раевскому в июле 1825 г., объясняя свои взгляды на драму, и в 1829 г. (30 января или 30 июня?) — во французском же наброске предисловия к «Борису Годунову» (см. XIII, 197 и XIV, 48). Следует напомнить, что последняя дата хронологически близка ко времени создания стихотворения «На перевод Илиады». Последнее датируется пометой под черновиком: «8 н<оября 1830 г.>». Связь начала стихотворения со стихом Лагарпа подтверждается и наблюдениями над отразившимся в рукописи творческим процессом: Пушкин долго не мог найти нужное ему начало. Были отвергнуты стихи:
Чужд мне был Гомеров язык сладкозвучный как Леты журчанье (III, 866);
Чужд мне был Гомеров язык свободный во всех земнородных (III, 867).
Затем, видимо, мелькнула мысль начать текст цитатой, и был набросан отрывок первого стиха перевода Гнедича:
Гнев богиня воспой (III, 867).
Здесь-то, вероятно, автору вспомнился французский стих Лагарпа, и он начал сразу набело:
Слышу божественный звук воскреснувшей речи эллинской.
Поскольку первоначально слово «воскреснувшей» отсутствовало, то текст явно представлял собой простой перевод стиха Лагарпа.
Установление этого факта позволяет высказать суждения и о содержании мысли Пушкина, как представляется, весьма далекой от того, что усматривает в ней С. Аверинцев. Последний видит черты «божественной эллинской речи» в самой сущности «славянского слова» и, следовательно, считает, что Пушкин указывает здесь на безусловную природу языкового сходства, а не на условный образ подобия, создаваемый мастерством поэта (Леконт де Лиль, по мнению исследователя, не может сделать то, что возможно для Гнедича, в силу природы французского языка). Влияние древнегреческих фразеологических и словообразовательных моделей на церковнославянский язык общеизвестно. Знал о нем и Пушкин. В 1825 г. он писал о «славяно-русском языке»: «В XI веке древний греческий язык вдруг открыл ему свой лексикон, сокровищницу гармонии, даровал ему законы обдуманной своей грамматики, свои прекрасные обороты, величественное течение речи; словом, усыновил его...» (XI, 31). Однако позволительно думать, что в стихе, комментируемом исследователем, речь идет о другом — о той условной адекватности, которая создается искусством поэта и возможна в любом языке, о той адекватности, которую имел в виду Пушкин, когда писал на полях стихотворений Батюшкова: «звуки италианские! Что за чудотворец этот Б<атюшков>» (XII, 267). Чтобы убедиться в этом, обратимся к контексту, в котором Пушкин всегда вспоминал стихи Лагарпа: здесь речь неизменно идет именно о неизбежной условности искусства, которое нельзя судить с позиций естественного правдоподобия: «У Лагарпа Филоктет, выслушав тираду Пирра, говорит на чистом французском языке: „Увы, я слышу сладкие звуки греческой речи“. Не есть ли все это условное неправдоподобие?» (XIV, 48, 396). Таким образом, речь шла именно о «воскреснувшей эллинской речи» (III, 867), о мастерстве переводчика, а не о судьбах языка.
❤17🔥1
Вряд ли бы Пушкин согласился с мыслью, что под пером французского переводчика Гомер фатально воскреснуть не может»
Лотман. О "воскреснувшей эллинской речи"
Лотман. О "воскреснувшей эллинской речи"
❤19
Уважаемые друзья, подпишитесь, пожалуйста, на канал ИВКА РГГУ, уверен, что они этого стоят. Я уже.
https://t.me/ivka_rggu
https://t.me/ivka_rggu
Telegram
Институт восточных культур и античности (ИВКА РГГУ)
Институт восточных культур и античности создан в 1994 году в РГГУ как специальное отделение. ИВКА объединил в себе в себе науку и образование, изучение Востока и Античности.
👍12😁3❤2
Τὰ θεμέλιά μου στὰ βουνὰ
καὶ τὰ βουνὰ σηκώνουν οἱ λαοὶ στὸν ὦμο τους καὶ πάνω τους ἡ μνήμη καίει
ἄκαυτη βάτος.
Μνήμη τοῦ λαοῦ μου σε λένε Πίνδο καὶ σὲ λένε Ἄθω.
Основанья мои на горах*
и горы подъемлют народы на плечи себе и память на них горит купиной неопалимой.
Память моего народа, ты зовёшься Пиндом
и ты зовёшься Афоном.
Одиссеас Элитис «Достойно Есть» (ΑΞΙΟΝ ΕΣΤΙ)
__
* Пинд крупнейший горный хребет Греции, Афон одна из высочайших горных вершин. В южной оконечности Пинда находится гора Парнас, обитель Аполлона и Муз, а Афон — главный центр православного монашества.
καὶ τὰ βουνὰ σηκώνουν οἱ λαοὶ στὸν ὦμο τους καὶ πάνω τους ἡ μνήμη καίει
ἄκαυτη βάτος.
Μνήμη τοῦ λαοῦ μου σε λένε Πίνδο καὶ σὲ λένε Ἄθω.
Основанья мои на горах*
и горы подъемлют народы на плечи себе и память на них горит купиной неопалимой.
Память моего народа, ты зовёшься Пиндом
и ты зовёшься Афоном.
Одиссеас Элитис «Достойно Есть» (ΑΞΙΟΝ ΕΣΤΙ)
__
* Пинд крупнейший горный хребет Греции, Афон одна из высочайших горных вершин. В южной оконечности Пинда находится гора Парнас, обитель Аполлона и Муз, а Афон — главный центр православного монашества.
❤18🔥2
Тут образованный грек высказывает своим хуже учившимся в школе соплеменникам искреннее недоумение (ἡ εἰλικρινής ἀπορία), почему «средний эллин» пишет выражение ἐν ἔτει неверно (подозреваю, что споткнувшись о йотацизм, в виде εν έτη) и напоминает им о том, что такое датив. Впрочем, две тысячи лет назад ситуация была похожей и «средний грек» начал с дательным падежом путаться, даже при том, что последний был ещё жив.
❤12👍3😁3
«В 26-й песни «Ада» Данте повествует, как, ведомый Вергилием, он встретил Диомеда и Одиссея в восьмой «Bolgia». Данте тотчас почувствовал сильное желание заговорить с ними, но Вергилий удержал его и предложил сам начать беседу, дабы герои, гордясь своим эллинством, не побрезговали ответить Данте:
Lascia parlare a me: ch’ io concetto
Ciò che tu vuoi: ch’ é sarebbro schivi,
Perché fur Greci, forse del tuo detto
Спрошу их я; то, что тебя тревожит,
И сам я понял; а на твой вопрос
Они, как греки, промолчат, быть может.»
К. Кавафис «Конец Одиссея»
Lascia parlare a me: ch’ io concetto
Ciò che tu vuoi: ch’ é sarebbro schivi,
Perché fur Greci, forse del tuo detto
Спрошу их я; то, что тебя тревожит,
И сам я понял; а на твой вопрос
Они, как греки, промолчат, быть может.»
К. Кавафис «Конец Одиссея»
👍12😁10❤5
«Уже в классическую эпоху (V-IV вв. до н.э.) перфект и плюсквамперфект регулярных глаголов (т.е. глаголов с полной парадигмой, в которой перфект/плюсквамперфект контрастировал с другими временными формами) употреблялся сравнительно редко; например, практически нет контекстов, в которых перфект или плюсквамперфект были бы грамматически необходимы, а плюсквамперфект обычно используется как "предпрошедшее время" в подчиненных предложениях, обозначающих события, произошедшие до наступления событий, описанных в основном положении. Глагольные парадигмы были организованы прежде всего на основе грамматикализованного противопоставления совершенного (основа аориста) и несовершенного (основа презенса) вида глаголов, обозначавших, соответственно, события, воспринимаемые говорящим как законченные, т.е. имеющие границы, и события, воспринимаемые как открытые, т.е. не имеющие таких границ; главное исключение — будущее время, которое постепенно вошло в аспектуальную систему в раннесредневековом греческом языке (т.е. возникло грамматически выраженное деление на будущее время несовершенного вида «я буду делать» и совершенного «Я сделаю», отсутствовавшее в древнегреческом. Прим. моё). Таким образом, употребление любой «не-футурной» формы глагола, как личной, так и безличной, независимо от ее временной привязки (свойство, присущее только индикативам), залога или наклонения, требовало от говорящего выбора одной из двух полностью грамматикализованных аспектных форм в соответствии с его субъективной "точкой зрения" на данную ситуацию.
В этих рамках перфект, строго говоря, не являлся аспектом поскольку грамматикализованные аспектуальные системы греческого типа по своей сути бинарны. Скорее, это был дополнительный вариант, позволяющий подчеркнуть определённое "аспектуальное свойство", которое в принципе могло выражаться в контексте и соответствующими аористными формами. В частности, перфект подчеркивал актуальность прошедшего события на момент речи (настоящее предшествующее): например, если "я пробежал марафон", то я пробежал марафон в какой-то момент в прошлом, и этот опыт остался частью того, что характеризует меня в настоящем. Из вышесказанного следует, что перфект не просто и не обязательно выражает длительность сего состояния или привычной деятельности с момента ее начала до настоящего времени (например, I have played chess since 1966 в современном греческом языке требует индикатива настоящего времени). Заметим, однако, что греческий перфект, в отличие от своего английского аналога, обычно не использовался для обозначения ближайшего прошлого (she has just arrived соответствует аористу в греческом языке).
Плюперфект был, в принципе, прошедшим перфектом, т.е. подчёркивал актуальность результата действия, завершившегося ранее некоего момента в прошлом, но, на практике, в классическом греческом, часто использовался как простая альтернатива аористу, в контекстах, где было желательно подчеркнуть законченность действия к какому-то прошлому моменту, без особой «актуальности результата на момент речи».
Geoffrey Horrocks «The perfect in Medieval and Modern Greek»
В этих рамках перфект, строго говоря, не являлся аспектом поскольку грамматикализованные аспектуальные системы греческого типа по своей сути бинарны. Скорее, это был дополнительный вариант, позволяющий подчеркнуть определённое "аспектуальное свойство", которое в принципе могло выражаться в контексте и соответствующими аористными формами. В частности, перфект подчеркивал актуальность прошедшего события на момент речи (настоящее предшествующее): например, если "я пробежал марафон", то я пробежал марафон в какой-то момент в прошлом, и этот опыт остался частью того, что характеризует меня в настоящем. Из вышесказанного следует, что перфект не просто и не обязательно выражает длительность сего состояния или привычной деятельности с момента ее начала до настоящего времени (например, I have played chess since 1966 в современном греческом языке требует индикатива настоящего времени). Заметим, однако, что греческий перфект, в отличие от своего английского аналога, обычно не использовался для обозначения ближайшего прошлого (she has just arrived соответствует аористу в греческом языке).
Плюперфект был, в принципе, прошедшим перфектом, т.е. подчёркивал актуальность результата действия, завершившегося ранее некоего момента в прошлом, но, на практике, в классическом греческом, часто использовался как простая альтернатива аористу, в контекстах, где было желательно подчеркнуть законченность действия к какому-то прошлому моменту, без особой «актуальности результата на момент речи».
Geoffrey Horrocks «The perfect in Medieval and Modern Greek»
❤14👍7👏2
Когда я был на втором курсе, то написал стихотворение о женской красоте, а Сергей Сергеевич Аверинцев на втором курсе написал «Стихи о греческом языке».
❤33👍5😁3
Forwarded from Leucomustaceus (Alexey Belousov)
— Какое темное сегодня небо! Пойдет ли снег?
ὡς στυγνάζει ὁ οὐρανὸς τήμερον. πότερον μέλλει νίφειν ὁ θεός;
— Нет! Кажется, скорее пойдет дождь. Появляются признаки оттепели.
οὐ δῆτα• μᾶλλον γὰρ δοκεῖ ὕσειν. τεκμήριά γε γίγνεται τοῦ τήκεσθαι.
— Тогда мои коньки бесполезны.
οὐδὲν οὗν ὄφελός μοι τὰ ὑποδήματα τὰ παγοδρόμα.
—Ты любишь кататься на коньках?
ἀγαπᾷς τὸ παγοδρομεῖν;
— Еще как! Я чувствую, что я словно земной Гермес окрыленный ношусь по рекам покрытым льдом!
ὑπερφυῶς μὲν οὖν. πάνυ γὰρ ὡς ἐπίγειός τις Ἑρμῆς κατὰ τοὺς κρυσταλλοπήκτους πτερωτὸς φέρομαι ποταμούς.
— А сейчас действительно пойдет дождь.
καὶ μὴν νῦν ἔρχεται ὁ ὑετός.
— Надеюсь, он будет проливным. Ненавижу морось.
ῥαγδαῖος γοῦν γένοιτο. τὴν γὰρ ψεκάδα μισῶ.
— Раскрой свой зонтик, дурак!
ἀναπέτασον δὴ τὸ σκιάδειον, ὦ ἀνόητε!
— Нет, клянусь собакой! Это для пижонов и женщин! Я же предпочитаю смотреть Зевсу в лицо, добрый он или в гневе. (Сексизм detected!)
μὰ τὸν κύνα οὐκ ἔγωγε. προσήκει δήπου τὰ τοιαῦτα τοῖς τε ἀλεκτρυόσι καὶ ταῖς γυναιξίν. ἔγωγε εἰς τὸν Δία ἀτενίζειν φιλῶ εἴτε φαιδρωπὸν εἴτε σκυθρωπάζοντα.
— Ну, можешь тогда топать под дождем, а я поищу какое-нибудь укрытие от бури и убежище. Будь здоров!
πάρεστι σοί γε κατὰ μέσον πορεύεσθαι τὸν ὑετόν. ἔγωγε σκέπην τινα τῆς λαίλαπος ζητῶ καὶ καταφυγήν. ἔρρωσο!
ὡς στυγνάζει ὁ οὐρανὸς τήμερον. πότερον μέλλει νίφειν ὁ θεός;
— Нет! Кажется, скорее пойдет дождь. Появляются признаки оттепели.
οὐ δῆτα• μᾶλλον γὰρ δοκεῖ ὕσειν. τεκμήριά γε γίγνεται τοῦ τήκεσθαι.
— Тогда мои коньки бесполезны.
οὐδὲν οὗν ὄφελός μοι τὰ ὑποδήματα τὰ παγοδρόμα.
—Ты любишь кататься на коньках?
ἀγαπᾷς τὸ παγοδρομεῖν;
— Еще как! Я чувствую, что я словно земной Гермес окрыленный ношусь по рекам покрытым льдом!
ὑπερφυῶς μὲν οὖν. πάνυ γὰρ ὡς ἐπίγειός τις Ἑρμῆς κατὰ τοὺς κρυσταλλοπήκτους πτερωτὸς φέρομαι ποταμούς.
— А сейчас действительно пойдет дождь.
καὶ μὴν νῦν ἔρχεται ὁ ὑετός.
— Надеюсь, он будет проливным. Ненавижу морось.
ῥαγδαῖος γοῦν γένοιτο. τὴν γὰρ ψεκάδα μισῶ.
— Раскрой свой зонтик, дурак!
ἀναπέτασον δὴ τὸ σκιάδειον, ὦ ἀνόητε!
— Нет, клянусь собакой! Это для пижонов и женщин! Я же предпочитаю смотреть Зевсу в лицо, добрый он или в гневе. (Сексизм detected!)
μὰ τὸν κύνα οὐκ ἔγωγε. προσήκει δήπου τὰ τοιαῦτα τοῖς τε ἀλεκτρυόσι καὶ ταῖς γυναιξίν. ἔγωγε εἰς τὸν Δία ἀτενίζειν φιλῶ εἴτε φαιδρωπὸν εἴτε σκυθρωπάζοντα.
— Ну, можешь тогда топать под дождем, а я поищу какое-нибудь укрытие от бури и убежище. Будь здоров!
πάρεστι σοί γε κατὰ μέσον πορεύεσθαι τὸν ὑετόν. ἔγωγε σκέπην τινα τῆς λαίλαπος ζητῶ καὶ καταφυγήν. ἔρρωσο!
❤16
«Этот способ мышления Аристотель применяет и к неживой природе. Причем Аристотель трактует этот вид становления в смысле формы, которая всегда управляет конкретной материей.» (Ιωάννου Ν. Θεοδωρακόπουλου «Εισαγωγή στη Φιλοσοφία», τ.1, σ.263)
Современным философам позволено сохранять в своей прозе древние инфинитивы, пусть даже лишь субстантивированные (τοῦ σκέπτεσθαι, τοῦ γίγνεσθαι). Тут это глаз не режет.
Современным философам позволено сохранять в своей прозе древние инфинитивы, пусть даже лишь субстантивированные (τοῦ σκέπτεσθαι, τοῦ γίγνεσθαι). Тут это глаз не режет.
❤16
"Итак, в традиционно сложившейся системе гуманитарного образования древние языки играют роль инструмента связи с памятниками античной словесности, которые и служат ориентиром, в конечном итоге определяющим всю иерархию ценностей образовательного процесса. Об этом, к сожалению, сегодня редко кто вспоминает. Гораздо очевиднее другая, при всей своей важности скорее дополнительная по отношению к первой функция изучения древних языков - функция катализатора умственных способностей. Древние языки труднее новых, в том числе и нашего собственного, они обладают строгой и изощренной грамматикой и могут одновременно передавать несравнимо большее число оттенков мысли. Если на любом новом языке норма изложения мысли ориентирована скорее на "глупого" читателя - сочиненный на нем текст по возможности нигде не должен допускать возможности неоднозначного прочтения, - то тексты греческих и римских авторов принципиально требуют от своего читателя немалых интерпретационных усилий; это должен быть читатель "умный". Естественно, что регулярные упражнения такого рода весьма эффективно развивают герменевтические навыки. Ту же роль, до известной степени, может играть математика - оттого и стояла она, наряду с греческим и латынью, в центре гимназической системы, - однако математика способна помочь усвоить грамматику, но не научиться искусству тонкой интерпретации. Вот почему филологическое, скажем, образование, осуществляемое на прочной основе первоначального знакомства с древними языками, будет обладать совсем иной эффективностью, нежели образование, происходящее на пустом месте. Я приведу лишь один пример. Как станет изучать филолог-классик французский, допустим, язык? Вначале за два-три дня он ознакомится с его грамматической структурой, которая на фоне латинской грамматики совершенно прозрачна, а затем в привычной для себя манере приступит к чтению лучших французских авторов, начиная от самых простых и двигаясь к более трудным. Через несколько месяцев его лексический запас позволит ему свободно читать даже самую изощренную поэзию, а натренированное стилистическое чутье позволит самостоятельно судить о языковом искусстве индивидуальных писателей; при желании он сможет и быстро научиться неплохо писать по-французски. Конечно, чтобы по-французски научиться еще и говорить, потребуется обычное в таких случаях упражнение, однако после того, как он справится здесь с элементарными задачами, наш ученик, воспитанный на шедеврах французской прозы, заговорит на более богатом и, главное, культурном языке, нежели тот, кто идет по общепринятому ныне пути. Этот последний я охарактеризовал бы как путь постановки псевдозадач. Как иначе объяснить, что после пятилетнего изучения одного-единственного языка выпускники всех почти языковых отделений наших университетов в массе своей владеют лишь каким-то подобием довольно вульгарного стиля и знакомы с написанной на этом языке литературой лишь самым поверхностным образом? На филологическом факультете МГУ мне не раз приходилось бывать на заседаниях и "круглых столах", посвященных преподаванию новых языков. Собрания эти представляли собой череду выступлений преподавателей, которые рапортовали, сколь интенсивно в их группах идет изучение газеты, и как студенты просят еще и еще усилить упор на газету. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что студенты просто ленятся работать; о возможных мотивах преподавателей я предпочту умолчать. Когда на одном из заседаний по поводу преподавания так называемых "вторых", т.е. не таких важных, как "первые", языков, я предложил, чтобы за норму было принято знакомство студентов с текстом хотя бы одного классического произведения литературы на этом языке - трагедией Шекспира на английском, песнью "Комедии" Данте на итальянском, драмой Корнеля на французском и т.п., - ответом было краткое недоумение, и тут же возобновились торжествующие рапорты о газетах.
❤23
Вот так под непрерывные заклинания о небывалой фундаментальности нашего филологического образования по пять лет длится изучение газеты и еще другой, не менее любимой языковой сферы - жаргона, как будто целью подготовки филолога является засылка его шпионом в маргинальные слои населения той страны, где в ходу изучаемый язык. Я оставляю в стороне моральную сторону вопроса, я говорю только о мере эффективности того и другого подхода."
Андрей Россиус
Андрей Россиус
❤26
«Эллинизм — это система в бергсоновском смысле слова, которую человек развертывает вокруг себя как веер явлений, освобожденных от временной зависимости, соподчиненных внутренней связи через человеческое „я“» (Мандельштам «О природе слова»).
❤18👍4👏1
Ἴδετε, οἱ καταφρονηταί, καὶ θαυμάσατε, καὶ ἀφανίσθητε· ὅτι ἔργον ἐγὼ ἐργάζομαι” ἐν ταῖς ἡμέραις ὑμῶν, ὃ οὐ μὴ πιστεύσητε, ἐάν τις ἐκδιηγῆται ὑμῖν. — Вот, посмотрите, насмешники! Поразитесь и пропадите! Ибо я совершаю сейчас, в ваши дни, нечто великое — если бы вам рассказали об этом, вы бы никогда не поверили (Πράξεις Ἀποστόλων 13:41)
🔥12❤2