"Как я уже упомянул, греческий язык у нас вел Сергей Иванович Соболевский – великолепный знаток своего предмета, излагавший его, однако, предельно скучно. Все сводилось исключительно к грамматическому анализу, проблемы семасиологии почти вовсе не были затронуты, царило сплошное грамматическое крохоборство. Возможно, так и следовало вести занятия: большинство студентов, в том числе и я, знали греческий язык плохо, поскольку семинарии и гимназии в этом отношении неважно готовили своих питомцев. И все-таки я скучал на его лекциях, с сожалением вспоминая гимназические уроки, на которых наш «грек» П.А. Леонтьев не изводил нас грамматическими нюансами, зато часто прибегал к примерам сравнительного языкознания и семантики, связывая язык с жизнью Эллады той эпохи.

Для меня образцами эллинистов были Ф.Ф. Зелинский, Вячеслав Иванов, Иннокентии Анненский, книгами которых я зачитывался и которые открывали мне душу античного мира.

У Соболевского ничего этого я найти не мог. Во вступительной лекции, которая была как бы пересказом его актовой речи о значении греческого языка для богословской науки, он лишь слегка коснулся этих тем, а потом говорил только о грамматической точности перевода с греческого языка на русский. Эту актовую речь, равно как и соответствующую статью А.И. Малеина о латинском языке, я потом прочел в «Богословском вестнике», и они были для меня очень интересны, но это произошло гораздо позже.

Когда пришло время писать семинарскую работу, Соболевский дал нам переводить «Строматы» Климента Александрийского. Каждому досталось по большому отрывку. Соболевский пояснил, что мы можем пользоваться уже вышедшим переводом И.Н. Корсунского, однако перевод этот «поспешный и слишком вольный, тогда как вам следует добиваться наиболее точного соответствия тексту автора и отнюдь у Корсунского не списывать». В своей работе я не ограничился переводами Корсунского, сверяясь с гораздо более точным латинским переводом Миня, при этом заглядывая как в греческий словарь, так и в словари греческого и латинского разговорного языка Ш. Дюканжа. Свой перевод я сдал Соболевскому, но ни оценки его, ни отзыва о нем не получил, поскольку Академия вскоре была закрыта.

О Соболевском я вспомнил гораздо позднее, в конце 30-х годов, когда вышли его грамматика и хрестоматия по латинскому языку. Я тотчас же приобрел эти книги, как приобрел в конце 40-х годов его же учебник древнегреческого языка и вторую часть латинской грамматики. Особенную радость мне доставила латинская хрестоматия. Вряд ли я ошибусь, сказав, что это исключительные, можно сказать, уникальные учебники, и вот почему.

В прежних учебниках и хрестоматиях по древним языкам в немалом количестве издававшихся в России и раньше, в качестве примеров, фраз и отрывков для перевода если иногда и брались цитаты из древних авторов, то при их выборе основное внимание обращалось на то, насколько хорошо своими грамматическими формами и конструкциями они иллюстрируют то или иное правило. На смысл самих фраз, заимствованных из Цезаря, Овидия, Цицерона и других писателен, составителей, по-видимому, не обращали внимания, вот почему своим нейтральным или формальным характером примеры эти никак не могли заинтересовать учащихся. Иногда составители хрестоматий и учебников сами сочиняли примеры, как то: «На Альпах расположены многие города. На Альпах местопребывание больших и мрачных туч». Или еще лучше: «В лесу нет статуй, а есть деревья»; «Девушки любят кур», как пишет о том в предисловии к хрестоматии сам Соболевский. Можно представить, как интересно и поучительно заниматься переводом таких «изречении»!

Соболевский своей задачей поставил выбрать такие фразы и отрывки, которые представляют собой законченные мысли, причем мысли глубокие, изречения философского характера, а вместе с ними пословицы, моральные сентенции, меткие и остроумные замечания. Благодаря этому его хрестоматия стала своего рода философским сборником, коллекцией интереснейших афоризмов древности, которую так же занимательно читать, как Ларошфуко и Лабрюйера.

Не знаю, как обстоит дело на Западе, но ни одной подобной хрестоматии в русской учебной литературе я не встречал...

В 1959 году в одном из августовских номеров «Вечерней Москвы» я обнаружил заметку, посвященную 95-летию С.И.Соболевского, из которой узнал, что наш старейший латинист продолжает еще работать. Показав ее нынешнему ректору, протоиерею К.И. Ружицкому, я с его согласия составил поздравление от Академии и отправил его неутомимому труженику науки, так много сделавшему и для нее, и для тех, кто ею занимается. Однако, вместе с поздней благодарностью, Соболевский так и остался в моей памяти одним из скучнейших лекторов.”

Волков С.А. Последние у Троицы: Воспоминания о Московской духовной академии (1917-1920)

τί θαυμάζετε ἐπὶ τούτῳ; — Что вы этому так удивляетесь? (Πράξεις Ἀποστόλων 3:12)

Может служить комментарием почти под каждой новостью.

«К несчастью, греческий язык рассматривают как знание, необходимое лишь специалистам. Если бы перестали подчинять изучение греческого изучению латыни и стремились бы только научить ребенка бегло и с удовольствием читать несложный греческий текст с помещенным рядом переводом, то можно было бы познакомить с греческим языком очень многих, даже вне средней школы. И тогда любой мало-мальски одаренный ребенок мог бы соприкоснуться с цивилизацией, из которой мы почерпнули сами понятия красоты, истины и справедливости.»

Симона Вейль

«В существительных мужского рода первого склонения окончание -ου в родительном падеже единственного числа часто заменяется на -η (например, στρατιώτης, στρατιώτη)

С глаголами заметно смешение аориста и перфекта. Формы перфекта и аориста на -κα становятся более частыми, а перфект на -κα заменяет более ранние формы (например, γεγράφηκα вместо γέγραφα). Личные окончания двух времен часто меняются местами, особенно окончания 3-го лица множественного числа. - αν и -ασι (например, ἐπήλθασιν, ἀπελήλυθαν). Это не только случай фонетической или морфологической путаницы, но и свидетельство изменения аспектуальной системы греческого глагола: в то время как классический греческий различал прошедшие события и результат этих прошлых событий в настоящем, Κοινὴ Ἑλληνική постепенно развил систему из двух аспектов, родственную системе русского и других славянских языков, различая совершенный (разовый) и описывающий длительное или повторяющееся действие; это различие затем полностью развилось в современном греческом языке»

Отрывок из Einleitung in die griechische Philologie | Nesselrath, Heinz-Günther, глава Die Koine in römischer Zeit (Койне в римскую эпоху 30 г. д.н.э - 600 г. н.э)

Как умереть мужчине? Странно: никто не думал.
А кто думал, те словно вспоминали летописи крестовых походов или битвы при Саламине.
И все-таки смерть: как умереть мужчине? И все-таки каждому своя смерть, своя и больше ничья:
это игра в жизнь.
Гас пасмурный день; никто ничего не решал.

Йоргос Сеферис «Последний день»

«Напротив, с ним было весело: он был греком по профессии, как понимали слово «грек» в XVIII веке, т. е весёлым обманщиком; его любимое изречение было: «On peut dire, en général, que tous les hommes sont aujordhui grecs par système d'existance»(В общем, можно сказать, что теперь все люди греки по своему отношению к жизни)

Константин Вагинов «Бамбочада»

Красиво закольцевали.

Ἐκ «Дуров В. История римской литературы»

В изучении Пушкина очень много потрудился директор Греческого Коммерческого училища в Одессе Харалампий Вулодим в 19 веке. В частности, он перевёл на греческий «Евгения Онегина».

Перевод выполнен Вулодимом не, в стихах, а прозой, прекрасным литературным языком (καθαρεύουσα) Вот как читается в его переводе «письмо Татьяны к Онегину».

Γράφω πρὸς ὑμᾶς—τί περισσότερον; Τί δύναμαι νὰ εἴπω ἔτι; Τώρα, γνωρίζω, ἐξαρτᾶται ἀπὸ τῆς θελήσεως ὑμῶν νὰ μὲ τιμωρήσητε διὰ τῆς περιφρονήσεως. ᾿Αλλ᾽ ὑμεῖς, διαφυλάττοντες καὶ σταγόνα οἴκτου πρὸς τὴν δυστυχῆ μοϊράν μου, δὲν θέλετε μὲ ἐγκαταλείψει. Κατ᾿ ἀργὰς ἤθελον νὰ σιωπήσω πιστεύσατε, ὅτι οὐδέποτε ἠθέλετε γνωρίσει τὴν καταισχύνην μου, ἐὰν εἶχον τὴν ἐλπίδα νὰ βλέπω ὑμᾶς τουλάχιστον σπανίως, τουλάχιστον ἅπαξ τῆς ἑβδομάδος εἰς τὸ κτῆμα ἡμῶν, ὅπως μόνον ἀκούω τοὺς λόγους ὑμων, λέγω πρὸς ὑμᾶς μίαν λέξιν καὶ ἔπειτα διαλογίζωμαι περὶ ἑνὸς καὶ μόνου καὶ ἡμέραν καὶ νύχτα μέχρι νέας συναντήσεως…

Столь же выразительно на архаизированном новогреческом воспроизведена и «ария» Ленского - «Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни»...

Ποῦ; ποῦ ἀπέπτητε, χρησαί ἡμέραι τοῦ ἔαρος μου; Τί μοι ἑτοιμάζει ἡ ἐπερχομένη ἡμέρα; Εἰς μάτην τὸ βλέμμα μου θηρεύει αὐτὴν· κρύπτεται ἐντὸς βαθέως ζόφου. ᾿Αλλ' οὐδεμία ανάγκη•όρθῶς ἔχει ὁ νόμος τῆς μοίρας. Εἴτε μέλλω νὰ πέσω, διαπερασθεὶς ὑπὸ τῆς βολίδος, εἴτε αὕτη μέλλει νὰ μὲ παρέλθη, τὰ πάντα ἔχουσι καλῶς· ἡ ὡρισμένη ὥρα τῆς ἀγρυπνίας καὶ τοῦ ὕπνου ἐπέρχεται· εὐλογημένη καὶ ἡμέρα τῶν μεριμνῶν, εὐλογημένη καὶ ἡ προσέγγισις τῆς σκοτίας.

— Τὴν ἀγαπᾶς τὴν Ἑλλάδα σου.
– Δὲν ξέρω, τῆς εἶπα, ἂν αὐτὸ εἶναι ἀγάπη ἢ μιὰ ἀντιδικία μὲ τὴν ὑπερηφάνεια μου.

— Ты любишь свою Грецию?
— Не знаю, любовь ли это или тяжба с моей гордыней…

Сеферис, “Шесть ночей на Акрополе”

Поэт Юрий Кузнецов в своих воспоминаниях рассказывает о первой встрече с филологом-классиком Азой Тахо-Годи:

«В литинституте на первой лекции по античной литературе в аудиторию вошла седая женщина, оглядела студентов и спросила: «И что, все вы писатели?» «Да, мы все писатели, все пишем», — ответили ей хором. «Бедные! Вы же ничего не напишите. Все давно написано. Все есть в античности». «И седая пифия захохотала, — с некоторым ужасом пишет Кузнецов. — Застрелить ее, что ли, из чеховского ружья? Да не достанешь. И калибр мелковат".

«Греческий язык есть тот язык, на котором говорили и говорят греки.»

Соболевский С. И. «Древнегреческий язык»

Никто не может выдать более монументальную и глубокую базу. Я без шуток.

Καὶ τοῦτο, εἰδότες τὸν καιρόν, ὅτι ὥρα ἡμᾶς ἤδη ἐξ ὕπνου ἐγερθῆναι — Тем более что вы знаете, какое сейчас время: настал час вам пробудиться от сна (Ἐπιστολὴ πρὸς Ῥωμαίους)

Доброе утро, ромеи. Понедельник.

В петербургском издательстве Perlov Design Center пару лет назад вышел трехтомник «Иосиф Бродский в Риме», где есть беседа с Сильвией Ронкей, итальянской писательницей, профессором классической филологии и византологии Римского университета. Ронкей в 1981 году окончила Университет Пизы по специальности «византийская филология», впоследствии изучала греческие церковные манускрипты и проводила исследования под руководством выдающегося историка-византиниста А.П. Каждана в вашингтонском Центре изучения Византии.

"Иосиф очень расстроился и сказал: «Слушай, я хочу прочитать всего пару его стихов. Выбери сама». После этого я старалась заранее отбирать нужное. Я получила классическое образование, изучала итальянское искусство и литературу, латинскую классику и к тому времени уже стала византинистом. Отсюда, в частности, его познания о Византии, он часами сидел и читал на моем диване. Я переводила, как мне кажется, если не самую важную, то одну из наиболее значимых и известных исторических работ — хронику, написанную Михаилом Пселлом, философом и политиком XI века. Я первая переводила ее на итальянский язык, это был немалый труд, тысячи страниц…
— С греческого?
— С византийского греческого, они не сильно различаются. К сожалению, словарей так и нет, и для правильного перевода приходилось заранее представлять, о чем идет речь, но этого опять же не понять без перевода, поэтому я испытывала трудности, пытаясь найти правильный подход."

Бродский молодец, конечно, если не знаешь греческого, а почитать на нём хочется, то найди молодую и красивую византинистку и эксплуатируй.

Родительный падеж в древнегреческом (взято из Κωνσταντίνος Τσιάρας «Διεξοδικό συντακτικό της αρχαίας ελληνικής γλώσσας" ) подразделяется на: а) Ἡ καθαρὴ γενική — «чистый» родительный и б) ἡ ἀφαιρετικὴ γενική — отложительный родительный (от глагола ἀφαιρῶ — отнимать, отделять)

Ἡ καθαρὴ γενική — это падеж (ἡ πτώση), отвечающий на вопрос "чей?" (τίνος;). Падеж, обозначающий (в прямом [κυριολεκτικά] и переносном [μεταφορικά] смысле) область, в которую включено нечто, т.е. это падеж, посредством которого выражается отношение владения или зависимости (σχέση κτήσεως ἤ ἐξαρτήσεως), целое, частью которого является нечто, или целое, на часть которого распространяется действие. Форма родительного падежа (αἱ τρίχες τῆς κεφαλῆς— волосы головы, σταγόνες ὕδατος — капли воды) выражает как внутреннюю связь предметов, так и маргинальность, экзоцентричность.

Отложительный генетив отвечает на вопрос πόθεν — откуда (в современном стандартном греческом этот вопрос звучит как ἀπό ποῦ;)

Три индоевропейских падежа, отброшенные греческим языком ещё в архаическую эпоху были аблатив (ἡ ἀφαιρετικὴ πτώση), инструменталис(ἡ ὀργανική πτώση) и локатив (ἡ τοπική πτώση). Функцию аблатива взял на себя генитив, а дательный взял на себя функции локатива и инструменталиса.

«В греческом языке в письменную эпоху, по крайней мере в аттическом и ионийских диалектах перестали противопоставляться по грамматическому значению формы дательного и местного падежей (во втором склонении стала употребляться только форма дательного, в остальных форма местного падежа; у Гомера и позже, в других диалектах следы этих различий, возможно, еще сохранялись). Этот слитный дательно-местный падеж (вобравший в себя отчасти и функции творительного), имевший столь неопределенное, диффузное значение, стал постепенно (с эллинистическо-римской эпохи) все чаще заменяться предложными конструкциями (с винительным, реже родительным падежом), это привело (в - византийскую эпоху) к отмиранию форм дательного падежа, переходу к трехпадежной системе (именительный - родительный винительный).» (Широков О. С., История греческого языка).

В современном стандартном греческом, вследствие отмирания дательного падежа (процесс этот начался уже в Античности) его функцию непрямого дополнения взял на себя родительный, а аблативную функцию у родительного забрало сочетание ἀπό+ винительный падеж.

Древние.

«Греческий в гимназии преподавал болгарский грек Димитропуло. По-русски Димитропуло говорил плохо, первый урок начал так:
— Знаете, дети, как мы, греки, называем людей, которые знают греческий язык? Таких людей мы называем счастливыми.»

Дмитрий Галковский «Девятнадцатый век»

Καὶ αὐτὸς ἀλήθεια ποὺ ἤμουνα
Ὁ πολλοὺς αἰῶνες πρὶν
Ὁ ἀκόμη χλωρὸς μὲς στὴ φωτιὰ
Ὁ ἄκοπος ἀπ' τὸν οὐρανὸ ψιθύρισε ὅταν ρώτησα:

Τί τὸ καλό; Τί τὸ κακό;

И тот кем воистину был я Много веков назад
В огне ещё зеленящийся От неба не отсечённый
прошептал когда я спросил:
Что добро? Что зло?

Одиссеас Элитис «Достойно Есть» (ΑΞΙΟΝ ΕΣΤΙ)

«Древние грамматики задавали себе не больше вопросов, чем наши преподаватели французского языка и для которых существует только один "французский" - тот, который они преподают. Если, используя выражение ἡ κοινὴ διάλεκτος, древние грамматики выделяют какой-то «диалект» в дополнение к ионийскому, дорийскому, эолийскому и аттическому, то они фактически противопоставляют его этим региональным языковым разновидностям, чтобы обозначить греческий язык в целом или, лучше - свой язык (ἡ ἡμετέρα διάλεκτος, παρ' ἡµῖν) на котором говорят и прежде всего пишут образованные люди, который преподается в школе, анализируется грамматиками и не совпадает с разговорным "вульгарным языком", который их не интересует.»

A chacun sa koiné?», en Brixhe, C. (ed.) 1993a, p.8