Ἔκρινα δὲ ἐμαυτῷ τοῦτο, τὸ μὴ πάλιν ἐν λύπῃ ἐλθεῖν πρὸς ὑμᾶς. …καὶ ἔγραψα ὑμῖν τοῦτο αὐτό, ἵνα μὴ ἐλθὼν λύπην ἔχω ἀφ᾽ ὧν ἔδει με χαίρειν, πεποιθὼς ἐπὶ πάντας ὑμᾶς ὅτι ἡ ἐμὴ χαρὰ πάν ή των ὑμῶν ἐστιν. — Дело в том, что я твердо решил для себя больше не приходить к вам, чтобы снова вас не расстраивать. …Вот я и написал то письмо, чтобы не идти к вам и чтобы меня не расстраивали те самые люди, которым полагалось бы меня радовать (2 Кор.)

Готовый шаблон для деловой переписки на древнегреческом, где вы или объясняете в корпоративном чате, почему написали заявление об увольнении или упрямо отказываетесь идти на некое сборище.

Цицерон: «Так как греческий вы, конечно же, знаете…»

Τί ἂν θέλοι τοῦτο εἶναι; — Что бы это значило? (Πράξεις Ἀποστόλων 2:12)

Постоянно задаваемый вопрос.

И глагольных окончаний колокол
   Мне вдали указывает путь,
   Чтобы в келье скромного филолога
   От моих печалей отдохнуть.

Мандельштам

ΥΓ. Келья не моя:)

Немного древнегреческой субстантивации:

οἱ νῦν (нынешние, или лучше так — νῦνешние ), наречие νῦν есть во всех словарях современного греческого, обычно, с пометкой «ученая лексика».

Наречие τότε сохранилось до сего дня, как, впрочем, как существительное ὁ πρόγονος (предок), которым οἱ τότε переведено является столь же новогреческим словом, как древнегреческим, бытующее уже у Гомера. Из относительно новых производных от него слов мне нравится προγονισμός (атавизм, «предковская тема»)

οἱ πάλαι (древние, прежние) Прилагательное παλαιός также древнее и сохранилось в новогреческом.

τὰ οἴκοι (домашние дела). Тут всё понятно.

οἱ ἄπωθεν (те, что издалека, хочется прям перевести как «залётные»), наречие ἄπωθεν и сейчас есть.

Занятно, что οἱ ἐξ ἄστεως («сторонники олигархии» или ее представители) это дословно «те что из столицы и (или) главной части города». Мажоры столичные, похоже.

οἱ ὑπό τινι — ПОДчиненные, те, что под кем-то.


*взято из Κωνσταντίνος Τσιάρας «Διεξοδικό συντακτικό της αρχαίας ελληνικής γλώσσας"

Читается как отрывок из протокола допроса.

"Как я уже упомянул, греческий язык у нас вел Сергей Иванович Соболевский – великолепный знаток своего предмета, излагавший его, однако, предельно скучно. Все сводилось исключительно к грамматическому анализу, проблемы семасиологии почти вовсе не были затронуты, царило сплошное грамматическое крохоборство. Возможно, так и следовало вести занятия: большинство студентов, в том числе и я, знали греческий язык плохо, поскольку семинарии и гимназии в этом отношении неважно готовили своих питомцев. И все-таки я скучал на его лекциях, с сожалением вспоминая гимназические уроки, на которых наш «грек» П.А. Леонтьев не изводил нас грамматическими нюансами, зато часто прибегал к примерам сравнительного языкознания и семантики, связывая язык с жизнью Эллады той эпохи.

Для меня образцами эллинистов были Ф.Ф. Зелинский, Вячеслав Иванов, Иннокентии Анненский, книгами которых я зачитывался и которые открывали мне душу античного мира.

У Соболевского ничего этого я найти не мог. Во вступительной лекции, которая была как бы пересказом его актовой речи о значении греческого языка для богословской науки, он лишь слегка коснулся этих тем, а потом говорил только о грамматической точности перевода с греческого языка на русский. Эту актовую речь, равно как и соответствующую статью А.И. Малеина о латинском языке, я потом прочел в «Богословском вестнике», и они были для меня очень интересны, но это произошло гораздо позже.

Когда пришло время писать семинарскую работу, Соболевский дал нам переводить «Строматы» Климента Александрийского. Каждому досталось по большому отрывку. Соболевский пояснил, что мы можем пользоваться уже вышедшим переводом И.Н. Корсунского, однако перевод этот «поспешный и слишком вольный, тогда как вам следует добиваться наиболее точного соответствия тексту автора и отнюдь у Корсунского не списывать». В своей работе я не ограничился переводами Корсунского, сверяясь с гораздо более точным латинским переводом Миня, при этом заглядывая как в греческий словарь, так и в словари греческого и латинского разговорного языка Ш. Дюканжа. Свой перевод я сдал Соболевскому, но ни оценки его, ни отзыва о нем не получил, поскольку Академия вскоре была закрыта.

О Соболевском я вспомнил гораздо позднее, в конце 30-х годов, когда вышли его грамматика и хрестоматия по латинскому языку. Я тотчас же приобрел эти книги, как приобрел в конце 40-х годов его же учебник древнегреческого языка и вторую часть латинской грамматики. Особенную радость мне доставила латинская хрестоматия. Вряд ли я ошибусь, сказав, что это исключительные, можно сказать, уникальные учебники, и вот почему.

В прежних учебниках и хрестоматиях по древним языкам в немалом количестве издававшихся в России и раньше, в качестве примеров, фраз и отрывков для перевода если иногда и брались цитаты из древних авторов, то при их выборе основное внимание обращалось на то, насколько хорошо своими грамматическими формами и конструкциями они иллюстрируют то или иное правило. На смысл самих фраз, заимствованных из Цезаря, Овидия, Цицерона и других писателен, составителей, по-видимому, не обращали внимания, вот почему своим нейтральным или формальным характером примеры эти никак не могли заинтересовать учащихся. Иногда составители хрестоматий и учебников сами сочиняли примеры, как то: «На Альпах расположены многие города. На Альпах местопребывание больших и мрачных туч». Или еще лучше: «В лесу нет статуй, а есть деревья»; «Девушки любят кур», как пишет о том в предисловии к хрестоматии сам Соболевский. Можно представить, как интересно и поучительно заниматься переводом таких «изречении»!

Соболевский своей задачей поставил выбрать такие фразы и отрывки, которые представляют собой законченные мысли, причем мысли глубокие, изречения философского характера, а вместе с ними пословицы, моральные сентенции, меткие и остроумные замечания. Благодаря этому его хрестоматия стала своего рода философским сборником, коллекцией интереснейших афоризмов древности, которую так же занимательно читать, как Ларошфуко и Лабрюйера.

Не знаю, как обстоит дело на Западе, но ни одной подобной хрестоматии в русской учебной литературе я не встречал...

В 1959 году в одном из августовских номеров «Вечерней Москвы» я обнаружил заметку, посвященную 95-летию С.И.Соболевского, из которой узнал, что наш старейший латинист продолжает еще работать. Показав ее нынешнему ректору, протоиерею К.И. Ружицкому, я с его согласия составил поздравление от Академии и отправил его неутомимому труженику науки, так много сделавшему и для нее, и для тех, кто ею занимается. Однако, вместе с поздней благодарностью, Соболевский так и остался в моей памяти одним из скучнейших лекторов.”

Волков С.А. Последние у Троицы: Воспоминания о Московской духовной академии (1917-1920)

τί θαυμάζετε ἐπὶ τούτῳ; — Что вы этому так удивляетесь? (Πράξεις Ἀποστόλων 3:12)

Может служить комментарием почти под каждой новостью.

«К несчастью, греческий язык рассматривают как знание, необходимое лишь специалистам. Если бы перестали подчинять изучение греческого изучению латыни и стремились бы только научить ребенка бегло и с удовольствием читать несложный греческий текст с помещенным рядом переводом, то можно было бы познакомить с греческим языком очень многих, даже вне средней школы. И тогда любой мало-мальски одаренный ребенок мог бы соприкоснуться с цивилизацией, из которой мы почерпнули сами понятия красоты, истины и справедливости.»

Симона Вейль

«В существительных мужского рода первого склонения окончание -ου в родительном падеже единственного числа часто заменяется на -η (например, στρατιώτης, στρατιώτη)

С глаголами заметно смешение аориста и перфекта. Формы перфекта и аориста на -κα становятся более частыми, а перфект на -κα заменяет более ранние формы (например, γεγράφηκα вместо γέγραφα). Личные окончания двух времен часто меняются местами, особенно окончания 3-го лица множественного числа. - αν и -ασι (например, ἐπήλθασιν, ἀπελήλυθαν). Это не только случай фонетической или морфологической путаницы, но и свидетельство изменения аспектуальной системы греческого глагола: в то время как классический греческий различал прошедшие события и результат этих прошлых событий в настоящем, Κοινὴ Ἑλληνική постепенно развил систему из двух аспектов, родственную системе русского и других славянских языков, различая совершенный (разовый) и описывающий длительное или повторяющееся действие; это различие затем полностью развилось в современном греческом языке»

Отрывок из Einleitung in die griechische Philologie | Nesselrath, Heinz-Günther, глава Die Koine in römischer Zeit (Койне в римскую эпоху 30 г. д.н.э - 600 г. н.э)

Как умереть мужчине? Странно: никто не думал.
А кто думал, те словно вспоминали летописи крестовых походов или битвы при Саламине.
И все-таки смерть: как умереть мужчине? И все-таки каждому своя смерть, своя и больше ничья:
это игра в жизнь.
Гас пасмурный день; никто ничего не решал.

Йоргос Сеферис «Последний день»

«Напротив, с ним было весело: он был греком по профессии, как понимали слово «грек» в XVIII веке, т. е весёлым обманщиком; его любимое изречение было: «On peut dire, en général, que tous les hommes sont aujordhui grecs par système d'existance»(В общем, можно сказать, что теперь все люди греки по своему отношению к жизни)

Константин Вагинов «Бамбочада»

Красиво закольцевали.

Ἐκ «Дуров В. История римской литературы»

В изучении Пушкина очень много потрудился директор Греческого Коммерческого училища в Одессе Харалампий Вулодим в 19 веке. В частности, он перевёл на греческий «Евгения Онегина».

Перевод выполнен Вулодимом не, в стихах, а прозой, прекрасным литературным языком (καθαρεύουσα) Вот как читается в его переводе «письмо Татьяны к Онегину».

Γράφω πρὸς ὑμᾶς—τί περισσότερον; Τί δύναμαι νὰ εἴπω ἔτι; Τώρα, γνωρίζω, ἐξαρτᾶται ἀπὸ τῆς θελήσεως ὑμῶν νὰ μὲ τιμωρήσητε διὰ τῆς περιφρονήσεως. ᾿Αλλ᾽ ὑμεῖς, διαφυλάττοντες καὶ σταγόνα οἴκτου πρὸς τὴν δυστυχῆ μοϊράν μου, δὲν θέλετε μὲ ἐγκαταλείψει. Κατ᾿ ἀργὰς ἤθελον νὰ σιωπήσω πιστεύσατε, ὅτι οὐδέποτε ἠθέλετε γνωρίσει τὴν καταισχύνην μου, ἐὰν εἶχον τὴν ἐλπίδα νὰ βλέπω ὑμᾶς τουλάχιστον σπανίως, τουλάχιστον ἅπαξ τῆς ἑβδομάδος εἰς τὸ κτῆμα ἡμῶν, ὅπως μόνον ἀκούω τοὺς λόγους ὑμων, λέγω πρὸς ὑμᾶς μίαν λέξιν καὶ ἔπειτα διαλογίζωμαι περὶ ἑνὸς καὶ μόνου καὶ ἡμέραν καὶ νύχτα μέχρι νέας συναντήσεως…

Столь же выразительно на архаизированном новогреческом воспроизведена и «ария» Ленского - «Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни»...

Ποῦ; ποῦ ἀπέπτητε, χρησαί ἡμέραι τοῦ ἔαρος μου; Τί μοι ἑτοιμάζει ἡ ἐπερχομένη ἡμέρα; Εἰς μάτην τὸ βλέμμα μου θηρεύει αὐτὴν· κρύπτεται ἐντὸς βαθέως ζόφου. ᾿Αλλ' οὐδεμία ανάγκη•όρθῶς ἔχει ὁ νόμος τῆς μοίρας. Εἴτε μέλλω νὰ πέσω, διαπερασθεὶς ὑπὸ τῆς βολίδος, εἴτε αὕτη μέλλει νὰ μὲ παρέλθη, τὰ πάντα ἔχουσι καλῶς· ἡ ὡρισμένη ὥρα τῆς ἀγρυπνίας καὶ τοῦ ὕπνου ἐπέρχεται· εὐλογημένη καὶ ἡμέρα τῶν μεριμνῶν, εὐλογημένη καὶ ἡ προσέγγισις τῆς σκοτίας.

— Τὴν ἀγαπᾶς τὴν Ἑλλάδα σου.
– Δὲν ξέρω, τῆς εἶπα, ἂν αὐτὸ εἶναι ἀγάπη ἢ μιὰ ἀντιδικία μὲ τὴν ὑπερηφάνεια μου.

— Ты любишь свою Грецию?
— Не знаю, любовь ли это или тяжба с моей гордыней…

Сеферис, “Шесть ночей на Акрополе”

Поэт Юрий Кузнецов в своих воспоминаниях рассказывает о первой встрече с филологом-классиком Азой Тахо-Годи:

«В литинституте на первой лекции по античной литературе в аудиторию вошла седая женщина, оглядела студентов и спросила: «И что, все вы писатели?» «Да, мы все писатели, все пишем», — ответили ей хором. «Бедные! Вы же ничего не напишите. Все давно написано. Все есть в античности». «И седая пифия захохотала, — с некоторым ужасом пишет Кузнецов. — Застрелить ее, что ли, из чеховского ружья? Да не достанешь. И калибр мелковат".