Если бы он старался слиться по образу жизни и вкусам с окружающим с.-петербургским населением и благородными лицами, все бы о нем говорили, что он грек, а может быть, даже «грекос». [Ю. Н. Тынянов. Малолетный Витушишников (1933)]

Интересный опыт перевода любовной лирики Кавафиса - в 2004 году греческий филолог Η Αγγελική Ηλιοπούλου перевела ряд его стихотворений на латынь. https://www.poiein.gr/2013/11/16/cavafy-eroticaamores-latine-vertit-anghelika-heliopoulou-eaauoco-anuoeeu-dhiethiaoa-iaoon-ooa-eaoeieeu-aaaaeeeth-ceeidhiyeio/

Сослагательное наклонение прошедшего времени, или вторичное сослагательное наклонение, условно называется оптативом - термин, предложенный древними грамматистами, исходя из того, что в их время это грамматическая форма оптатива сохранилось только как средство выражения желания. Определения «прошедшее» и «вторичное» связаны с известной классификацией тенсов, где шести простых времен настоящее, будущее и перфект называются первичными (или основными), а имперфект, аорист и плюсквамперфект - вторичными или историческими (также прошедшими) временами. Первичные времена служат основой для образования вторичных времен. Отсюда и идея, что технически желательное наклонение это сослагательное в прошедшем и несколько тоньше, слабее и дальше от реальности.

Так вот, когда мы говорим, что «оптатив умер», мы подразумеваем, что некая синтетическая форма глагола в античности перестала выражать смысл оптатива и более не могла выполнять эту функцию. Содержание выветрилось и остались лишь оболочки слов. Но греческий язык нашёл другие формы выражения, ибо живой язык обновляется, подобно змее сбрасывая старую кожу.

Оптатив, также называемый subjunctive of the past и secondary subjunctive, выражает желание, возможность или служит для осторожного утверждения и обычно встречается в придаточном предложении, зависящем от глагола прошедшего времени в главном.

Ныне принято думать, что из разговорного языка это наклонение исчезло в течение последних трех дохристианских веков. В письменном языке он сохранился лишь в нескольких устоявшихся фразах. Аттический автор примерно середины четвертого века до нашей эры использовал оптативный способ примерно в семь раз чаще, чем, например, ученый историк Полибий, писавший примерно двести лет спустя.

Итоговый счёт, сформулированный лингвистически сухо, звучит для оптатива не слишком обнадеживающе — он исчез как отдельная грамматическая категория довольно рано и со II в. до н.э. он был замещён, за исключением устойчивых выражений, сослагательным наклонением, индикативом и модальными глаголами. Разного рода аттикисты после погоды не делали, хотя и были полубогами греческого языка.

Из, приблизительно, 28 000 глаголов Нового Завета лишь 68 оптативов. А сослагательных целых 1858. В Септуагинте же, которая много объёмнее Нового Завета оптативов всего 80.

Но это не касается аттикистов, как античных, так и средневековых, которые использовали оптатив, если считали нужным, например:

εἴης εὐδαιμόνως ἔχων καὶ ἡμᾶς ἐν μέρει μνήμης ἀεὶ τιθέμενος{будь же счастлив и пусть же мы навсегда останемся в твоей памяти}

Отличный оборот для вашей переписки из под пера ромейского интеллектуала. Михаил Хониат, митрополит Афин до 1204 года, щегольски комбинирует оптатив глагола «быть»(εἴης) , в наклонении, свидетельство о смерти которого греческому языку выдали на руки более тысячи лет до этого, с причастиями ἔχων и τιθέμενος.

Хониат высказывался весьма критически о качестве греческого языка тогдашних афинян, а о западных соседях отзывался так: «скорее осел восчувствует к звуку лиры, а навозный жук к духам, чем латиняне поймут гармонию и прелесть греческого языка».
Суровый дядька, но сноб и болел под конец жизни сильно.

Ну и история в заключение. Никита Виссарионович Шебалин (1938—1995), кандидат филологических наук, преподаватель кафедры классической филологии ЛГУ–СПбГУ в 1961—1995 гг., отличался глубокой образованностью и имел огромный педагогический опыт. Как-то молодые коллеги набрались смелости и подошли к Шебалину: «Никита Виссарионович, — попросили они, — расскажите, пожалуйста, как вы даете студентам греческий оптатив, — такая сложная тема». — «Знаете, — ответил Шебалин, — до оптатива я обычно не дохожу».

«В заключение следует отметить, что после принятия христианства из четырех пунктов Геродота, определяющих эллинизм, ἑλληνισμός, остался только общий язык, постоянный в своей преемственности, пока христианство создавало общество верующих, Kultgemeinschaft, совершенно отличное от Kulturgemeinschaft (приравниваемого к греческой культуре). Развиваясь с течением времени и становясь лингва франка различных народов, греческий язык, языковой инструмент групп, говорящих на разных языках или диалектах, развиваясь, всегда сохранял связь с языком древней Аттики. Именно на этот язык, Κοινὴ Ἑλληνική, общий для греков и негреков, должен был быть переведен Ветхий Завет для использования грекоязычными евреями Александрии; на этом языке должны были быть написаны все христианские сочинения (Евангелия, Послания и Деяния апостолов, Апокалипсис); Отцы Церкви должны были писать по-гречески, когда бичевали нравы и религию древних греков, на греческом языке были записаны решения шести Вселенских Соборов. На греческом языке также были тексты (законодательные и другие), которые должны были лишить греков, то есть язычников(значение, придаваемое слову "эллин" в Византии), всех прав, связанных с отправлением культа и учением, а также с регулированием их семейной жизни и имущества. Это должно было продолжаться до окончательного уничтожения язычников и язычества, нечестивых обычаев эллинов, как это было определено в законодательстве Юстиниана.

Как бы то ни было, вещественным доказательством наследия современных греков и их связи с античностью остается использование греческого языка. Будь то просторечие или изощренная письменность, димотический язык, простой и популярный или научный, аттикизированный и пуристический (καθαρεύουσα) языковые формы всегда могут быть возведены к одному и тому же корню, отражая последовательные языковые изменения, которые отражают исторический опыт эллинов».

“Problems of Greek Continuity” Hélène Ahrweiler.

Все эти подъёмы со спусками и запутанными поворотами неповторимо описаны у Гомера: на гору, в сторону, вниз, поперек по гористым отрогам («Γλωσσικά ψιχία» Λεβέντης Νίκος)

ἡ ἀνηφοροκατηφόρα — дорога с подъёмами и спусками, а также изменчивость человеческой судьбы, от древних глаголов ἀναφέρω/ καταφέρω (вести наверх/вниз)

Прилагательное λοξοπλάγιος получено из двух древнегреческих прилагательных:

λοξός — окольный (о дороге), наклонный.
πλάγιος — боковой и опять же окольный.


τὸ συμπλήρωμα — дополнение, придаток. У Аристотеля это «полнота».

μοναδικός — уже имевшее в древнегреческом одним из значений — «своеобразный, уникальный»

У всех какие-то счета с греческой грамматикой.

Ἔκρινα δὲ ἐμαυτῷ τοῦτο, τὸ μὴ πάλιν ἐν λύπῃ ἐλθεῖν πρὸς ὑμᾶς. …καὶ ἔγραψα ὑμῖν τοῦτο αὐτό, ἵνα μὴ ἐλθὼν λύπην ἔχω ἀφ᾽ ὧν ἔδει με χαίρειν, πεποιθὼς ἐπὶ πάντας ὑμᾶς ὅτι ἡ ἐμὴ χαρὰ πάν ή των ὑμῶν ἐστιν. — Дело в том, что я твердо решил для себя больше не приходить к вам, чтобы снова вас не расстраивать. …Вот я и написал то письмо, чтобы не идти к вам и чтобы меня не расстраивали те самые люди, которым полагалось бы меня радовать (2 Кор.)

Готовый шаблон для деловой переписки на древнегреческом, где вы или объясняете в корпоративном чате, почему написали заявление об увольнении или упрямо отказываетесь идти на некое сборище.

Цицерон: «Так как греческий вы, конечно же, знаете…»

Τί ἂν θέλοι τοῦτο εἶναι; — Что бы это значило? (Πράξεις Ἀποστόλων 2:12)

Постоянно задаваемый вопрос.

И глагольных окончаний колокол
   Мне вдали указывает путь,
   Чтобы в келье скромного филолога
   От моих печалей отдохнуть.

Мандельштам

ΥΓ. Келья не моя:)

Немного древнегреческой субстантивации:

οἱ νῦν (нынешние, или лучше так — νῦνешние ), наречие νῦν есть во всех словарях современного греческого, обычно, с пометкой «ученая лексика».

Наречие τότε сохранилось до сего дня, как, впрочем, как существительное ὁ πρόγονος (предок), которым οἱ τότε переведено является столь же новогреческим словом, как древнегреческим, бытующее уже у Гомера. Из относительно новых производных от него слов мне нравится προγονισμός (атавизм, «предковская тема»)

οἱ πάλαι (древние, прежние) Прилагательное παλαιός также древнее и сохранилось в новогреческом.

τὰ οἴκοι (домашние дела). Тут всё понятно.

οἱ ἄπωθεν (те, что издалека, хочется прям перевести как «залётные»), наречие ἄπωθεν и сейчас есть.

Занятно, что οἱ ἐξ ἄστεως («сторонники олигархии» или ее представители) это дословно «те что из столицы и (или) главной части города». Мажоры столичные, похоже.

οἱ ὑπό τινι — ПОДчиненные, те, что под кем-то.


*взято из Κωνσταντίνος Τσιάρας «Διεξοδικό συντακτικό της αρχαίας ελληνικής γλώσσας"

Читается как отрывок из протокола допроса.

"Как я уже упомянул, греческий язык у нас вел Сергей Иванович Соболевский – великолепный знаток своего предмета, излагавший его, однако, предельно скучно. Все сводилось исключительно к грамматическому анализу, проблемы семасиологии почти вовсе не были затронуты, царило сплошное грамматическое крохоборство. Возможно, так и следовало вести занятия: большинство студентов, в том числе и я, знали греческий язык плохо, поскольку семинарии и гимназии в этом отношении неважно готовили своих питомцев. И все-таки я скучал на его лекциях, с сожалением вспоминая гимназические уроки, на которых наш «грек» П.А. Леонтьев не изводил нас грамматическими нюансами, зато часто прибегал к примерам сравнительного языкознания и семантики, связывая язык с жизнью Эллады той эпохи.

Для меня образцами эллинистов были Ф.Ф. Зелинский, Вячеслав Иванов, Иннокентии Анненский, книгами которых я зачитывался и которые открывали мне душу античного мира.

У Соболевского ничего этого я найти не мог. Во вступительной лекции, которая была как бы пересказом его актовой речи о значении греческого языка для богословской науки, он лишь слегка коснулся этих тем, а потом говорил только о грамматической точности перевода с греческого языка на русский. Эту актовую речь, равно как и соответствующую статью А.И. Малеина о латинском языке, я потом прочел в «Богословском вестнике», и они были для меня очень интересны, но это произошло гораздо позже.

Когда пришло время писать семинарскую работу, Соболевский дал нам переводить «Строматы» Климента Александрийского. Каждому досталось по большому отрывку. Соболевский пояснил, что мы можем пользоваться уже вышедшим переводом И.Н. Корсунского, однако перевод этот «поспешный и слишком вольный, тогда как вам следует добиваться наиболее точного соответствия тексту автора и отнюдь у Корсунского не списывать». В своей работе я не ограничился переводами Корсунского, сверяясь с гораздо более точным латинским переводом Миня, при этом заглядывая как в греческий словарь, так и в словари греческого и латинского разговорного языка Ш. Дюканжа. Свой перевод я сдал Соболевскому, но ни оценки его, ни отзыва о нем не получил, поскольку Академия вскоре была закрыта.

О Соболевском я вспомнил гораздо позднее, в конце 30-х годов, когда вышли его грамматика и хрестоматия по латинскому языку. Я тотчас же приобрел эти книги, как приобрел в конце 40-х годов его же учебник древнегреческого языка и вторую часть латинской грамматики. Особенную радость мне доставила латинская хрестоматия. Вряд ли я ошибусь, сказав, что это исключительные, можно сказать, уникальные учебники, и вот почему.

В прежних учебниках и хрестоматиях по древним языкам в немалом количестве издававшихся в России и раньше, в качестве примеров, фраз и отрывков для перевода если иногда и брались цитаты из древних авторов, то при их выборе основное внимание обращалось на то, насколько хорошо своими грамматическими формами и конструкциями они иллюстрируют то или иное правило. На смысл самих фраз, заимствованных из Цезаря, Овидия, Цицерона и других писателен, составителей, по-видимому, не обращали внимания, вот почему своим нейтральным или формальным характером примеры эти никак не могли заинтересовать учащихся. Иногда составители хрестоматий и учебников сами сочиняли примеры, как то: «На Альпах расположены многие города. На Альпах местопребывание больших и мрачных туч». Или еще лучше: «В лесу нет статуй, а есть деревья»; «Девушки любят кур», как пишет о том в предисловии к хрестоматии сам Соболевский. Можно представить, как интересно и поучительно заниматься переводом таких «изречении»!

Соболевский своей задачей поставил выбрать такие фразы и отрывки, которые представляют собой законченные мысли, причем мысли глубокие, изречения философского характера, а вместе с ними пословицы, моральные сентенции, меткие и остроумные замечания. Благодаря этому его хрестоматия стала своего рода философским сборником, коллекцией интереснейших афоризмов древности, которую так же занимательно читать, как Ларошфуко и Лабрюйера.

Не знаю, как обстоит дело на Западе, но ни одной подобной хрестоматии в русской учебной литературе я не встречал...

В 1959 году в одном из августовских номеров «Вечерней Москвы» я обнаружил заметку, посвященную 95-летию С.И.Соболевского, из которой узнал, что наш старейший латинист продолжает еще работать. Показав ее нынешнему ректору, протоиерею К.И. Ружицкому, я с его согласия составил поздравление от Академии и отправил его неутомимому труженику науки, так много сделавшему и для нее, и для тех, кто ею занимается. Однако, вместе с поздней благодарностью, Соболевский так и остался в моей памяти одним из скучнейших лекторов.”

Волков С.А. Последние у Троицы: Воспоминания о Московской духовной академии (1917-1920)

τί θαυμάζετε ἐπὶ τούτῳ; — Что вы этому так удивляетесь? (Πράξεις Ἀποστόλων 3:12)

Может служить комментарием почти под каждой новостью.