Поздравил тут одну знакомую, хорошо знающую греческий, с очередной годовщиной брака, написал Συγχαρητήρια ὑμῖν.
Она мне в ответ: «Спасибо, но после десяти лет вместе, ты уже можешь поздравлять нас с мужем, используя двойственное число».

Тонко.

ΥΓ. Переписал потом. Наконец-то дуалис пригодился.

ἡ ἀγγλικὴ ἐκδοχή — английская версия.

«В начале зимы 1922 г. четверо молодых людей решили по очереди собираться друг у друга, чтобы совместно читать греческие тексты»

Доватур А.И. «Как мы переводили греческие романы (Ахилл Татий. Гелиодор)»

Рецепт хорошо проведённой зимы.

Как понять, что пред Вами Δυτικός καὶ Φράγκικος (западник и франк)? Попросите его просклонять существительное. Сей нечестивец неизменно поставит на второе место аккузатив вместо генетива.

ὅσσον τις χρύσεος τε καὶ ἄργυρος ἀσκῷ ἔνεστι*— сколько в сем мехе злата да серебра (Одиссея)

Слышал, что в каком-то банке VIP клиентам предлагали сделать надпись по их желанию на их пластиковой карте, похоже, я знаю, какую надпись закажу, если мне будет послано искушение богатством.

*Υ.Γ. (ὑστερόγραφον — post scriptum)
ἔνεστι в усечённой форме ἔνι употребляется в Новом Завете как простой эквивалент ἐστίν (вроде οὐκ ἔνι ἐν ὑμῖν οὐδεὶς σοφός), далее он стал формой третьего лица единственного числа глагола «быть» в византийском греческом.

Михаил Мейлах (Страсбург–Санкт-Петербург)
«Филологические воспоминания о Софии Викторовне Поляковой»

"В первое же воскресенье я отправился в Сосново и по указанному адресу нашел дом, принадлежавший, как оказалось, гениному университетскому преподавателю — античнице и византинистке Софии Викторовне Поляковой.
Я стал приезжать в Сосново каждое воскресенье, а с началом занятий стал посещать С. В. и в городе. Вскоре мне страстно захотелось учиться у С. В. древнегреческому языку, несмотря на то что Гена предупреждал меня, что в течение первого года заниматься придется по шесть часов в день.

Выслушав мою просьбу — обучаться у нее греческому, С. В. распорядилась в своей экстравагантной манере, присоединив меня к начинающей группе историков, состоявшей всего из двух студентов: Гелиана Прохорова, впоследствии исследователя древнерусской литературы, и девушки, которой греческий никак не давался, и когда она вскоре к собственному и всеобщему удовлетворению перешла на англистику, мы с Гелианом остались вдвоем (он, вероятно, предпочел бы полностью иметь С. В. в своем распоряжении, на что у него были все права). Разрешения включить меня в эту группу С. В. ни у кого не спрашивала, а я тем более.
Занятия начинались с поисков помещения — на филфаке наши занятия не были предусмотрены, а перебираться всего на два часа на Исторический факультет было некогда. Мы обходили длинные коридоры, постоянно натыкаясь то на «увечных» (преподаватели разных форм марксизма были сплошь калеками), то на невозможного профессора советской литературы, которого С. В. стала по этой причине называть «мой друг Тотубалин», потом обходили «катакомбы» на факультетском дворе (недавно я обнаружил, что это шутливое название стало официальным и увековечено специальной вывеской). Наконец, мы находили свободную аудиторию. С. В. закуривала «Беломор» (разрешалось курить и нам), и мы принимались за чтение заданного отрывка и упражнений, после чего С. В. давала нам очередной грамматический материал и очередные задания. Учебников она не признавала, и мы переписывали парадигмы, которые она писала своим круглым почерком на доске, давая попутно пояснения из области исторической грамматики, что было, несомненно, полезнее, чем если бы мы их выучивали по учебнику Соболевского, в котором начинающим ориентироваться трудно. (С той же системой изустного преподавания грамматики, имеющего традиционные корни, я столкнулся впоследствии на кафедре семитологии Восточного факультета, где факультативно учился во время аспирантуры, потом — начав изучать с одним очень необычным преподавателем санскрит). И тексты — отрывки из авторов, искусно увязанные с грамматическими сюжетами, и упражнения, когда-то давно были переписаны самой С. В. от руки — ее любимыми фиолетовыми чернилами на листках линованной тетрадной бумаги. Это придавало занятиям дополнительную прелесть, но создавало известные трудности, так как мы с Гелианом должны были, выполнив задание (что требовало немало времени), успеть их друг другу передать, — множительная техника в советские годы хотя и существовала, но строго контролировалась. О том, чтобы потерять те листочки, нельзя было и думать, и мы привыкли к ним относиться чуть ли не как к папирусам. Все это, а в особенности несравненный юмор С. В., даже пропедевтический курс греческой грамматики превращали в увлекательное занятие; при этом она была исключительно строга, а о списывании или каких-нибудь шпаргалках на контрольных работах не могло быть и речи. Экзамены я сдавал на классическом отделении, но окончательно туда переходить мне не советовал В. М. Жирмунский, говоря, что после ухода в Институт языкознания И. М. Тронского крупных ученых там не осталось. Но не было их и на романском отделении, где я продолжал учиться (хотя превосходные педагоги были и там, и там). Подлинной же причиной, почему Виктор Максимович не хотел, чтобы я с романского отделения уходил на классическое, была та, что он уже тогда замысливал сделать из меня провансалиста с целью возродить эту область, угасшую с уходом В. Ф. Шишмарева и А. А. Смирнова.
С. В.

учила нас филологическому подходу к тексту, который начинается с поиска предиката и грамматического анализа фразы, и категорически запрещала переводить текст по-любительски — «слово за слово». С Геной мы начали обмениваться шутливыми письмами на греческом языке, при этом я пользовался составленным в прошлом веке русско-древнегреческим словарем Синайского с выбором слов настолько диким, что томик этот мог служить патентованным средством от плохого настроения — достаточно было его открыть на любой странице, чтобы обеспечить себе сеанс гомерического смеха (помню оттуда слово «взлизы» — зачесы редких волос на голове лысеющего человека, для передачи которого автор создал причудливый греческий неологизм).
На следующий год, поскольку Гелиану требовалось прочитать для его дипломной работы трехтомную «Историю» императора Иоанна Кантакузена (с чьими потомками я спустя несколько десятилетий по- знакомился в Париже), мы вместо ксенофонтова «Анабасиса», к которому плавно подводил пропедевтический курс, погрузились в дебри и византийских дворцовых интриг, и труднейшего текста. Кантакузена мы разгрызали, кажется, весь следующий год; одновременно, чтобы читать греческих авторов, я ходил на занятия классического отделения где занимался с по-своему замечательными филологами — Доватуром, Боровским, Зайцевым. Закончил я свое классическое образование уже в бытность в аспирантуре, у И. М. Тронского: здесь чтение текстов начиналось с этимологии каждого слова, а заканчивалось разбором историко-литературных, мифологических и культурно-исторических моментов.
Пока я учился у С. В., она иногда проводила занятия у себя дома на Казанской улице (тогда — улица Плеханова), в квартире, которую делила с И. В. Феленковской, филологом-классиком по образованию, преподававшей, однако, немецкий язык, которым тут же начала со мной заниматься и она.
Заканчивая эти заметки, я вспоминаю годы дружбы с «бабой Соней» — от первой встречи в Соснове, наших занятий и бесчисленных вечеров, проведенных на ее кухне, и до последних лет, когда за нею, больной, трогательно ухаживала Лилия Леонидовна, а та принимала меня, лежа в постели. Я снова слышу, как своим низким голосом она произносит названия греческих парадигм, о чем-то рассказывает, читает стихи или просто говорит — Послушайте, Миня, что Вам говорит Ваша старая Баба..."

Ἡ γλώσσα δὲν εἶναι ἁπλῶς μέσον ἐπικοινωνίας, εἶναι ὀργάνωση τοῦ κόσμου σὲ πνεῦμα κι ἐκεῖ θέλει πολὺ μεγάλη προσοχὴ γιατὶ, ἐὰν καταστραφεῖ αὐτό, μπορεῖ νὰ καταστραφεῖ πιὰ ὅλο τὸ σύστημα τῆς ἐννοιολογικῆς παραγωγῆς μέσα στοὺς ἀνθρώπους. Ἡ γλώσσα ἐννοιοποιεῖ τὸν κόσμο, εἶναι κυρίως παράγοντας διαμορφώσεως ἐννοιῶν, καὶ θεωρῶ ὅτι ἡ ἑλληνικὴ γλώσσα εἶχε καὶ ἔχει μία δική της μορφοπλαστικὴ δύναμη. Δὲν μπορεῖ νὰ ὡριμάσει πνευματικὰ ἕνας λαός, ἐὰν ἡ γλώσσα δὲν ἐξελίσσεται, εἶναι στάσιμη ἢ μπαίνει σὲ μηχανικοὺς τρόπους ἐκφράσεως. Δὲν εἶναι θέμα ἁπλοποιήσεως, δὲν εἶναι θέμα εὐκολίας, διευκολύνσεως, ἡ γλώσσα πρέπει νὰ εἶναι δύσκολη. Τὸ νὰ ἁπλοποιήσουμε τὴ γλώσσα εἶναι σὰν νὰ λέμε νὰ ἁπλοποιήσουμε τὴν ἀγάπη. Πῶς νὰ ἁπλοποιηθεῖ; Δὲν εἶναι γιὰ ἁπλοποίηση, εἶναι γιὰ δυσκολίες ἡ ἀγάπη ἀπὸ τὴ φύση της.

Язык - это не просто средство общения, это организация мира в духе, и здесь нужна очень большая осторожность, потому что, если это разрушить, может быть разрушена вся система образования понятий в человеке. Язык концептуализирует мир, он является главным фактором формирования этих понятий, и я считаю, что греческий язык обладал и обладает собственной формообразующей силой. Народ не может развиваться интеллектуально, если язык не развивается, если он находится в застое или застревает на механических способах выражения. Это не вопрос упрощения, не вопрос легкости, удобства, облегчения, язык должен быть трудным. Упростить язык - все равно что сказать: упростить любовь. Как упростить? Дело не в упрощении, а в сложности любви по своей природе.

Στέλιος Ράμφος, современный греческий философ.

Схолией к вчерашней заметке о глаголе ἔνεστιν, как эквиваленте ἔστίν, несколько полезных выражений:

οὐ πολλ᾽ ἔνεστι δεινὰ τῷ γῆρα κακά; – не несёт ли старость много зол? (Аристофан)

ἢ νοῦς ἔνεστιν οὔτις ὑμῖν ἐγγενής; — или у вас совсем мозгов нет? (Софокл)

χρόνος ἔνεστι — это потребует времени (Фукидид)

Фразеологизм ἐκ τῶν ἐνόντων — в той мере, как возможно в данных обстоятельствах. Этот дожил до сего дня.

«Вы знаете, у меня был такой опыт, я бы в Индиане, в университете выступал, и познакомился с профессором античности, который преподавал латынь и греческий. Я говорю: “Ну, Господи, это же сельская местность, сколько у вас здесь студентов, которые изучают греческий?”. “100 студентов”. “Как, почему они изучают греческий?”. Ну как, почему, они хотят прочитать Евангелие на греческом языке. Это Bible Belt”.

Александр Генис

Сегодня мне написал один удивительный человек, который по совету Luke Ranieri переписывал каждую грамматическую парадигму древнегреческого несколько десятков раз от руки, потратив на это почти год. Я спросил, как он себя чувствует после этого и тот ответил, что у него нервы стали ни к черту и он похудел на четыре с половиной кило.

Фитнес филолога.

ΣΣΣΣΣΣΣ……
— Мужи афинские, что это за звук? Ехидна ли ползёт на агору?
— Нет, это койне.

Ἕως ἂν ἐκμάθης, ἔχ᾽ ἐλπίδα — пока не будешь всей полнотой информации, имей надежду. (Софокл)

ἐκμανθάνω — в древнегреческом это «узнавать, исследовать, выучивать», как, впрочем, и в новогреческом — μανθάνω τι ἐντελῶς, μανθάνω τελείως, напр. ἐξέμαθε τὴν ᾿Αγγλικήν — он выучил английский.

Тут приставка ἐκ соответствует русской приставке «вы», что при добавлении к глаголам образует глаголы со значением полноты, исчерпанности, предела действия («выучить, вызнавать»)

Отдельно стоит отметить оттенок значения «выучить наизусть»(μανθάνω ἐκ στήθους), напр. ὅλους ποιητὰς ἐκμανθάνοντας (Платон)

ἀπομανθάνω — в древнегреческом это антоним к ἐκμανθάνω «разучиться, отвыкать и забыть то, что узнал — λησμονῶ ὅσα είχον μάθει.

Значение этой приставки соответствует русской приставке «раз», образующей глаголы совершенного вида со значением: аннулировать результат предшествующего действия, отказаться или заставить отказаться от чего л. («Как это развидеть?»)

Однако, в новогреческом у ἀπο появилось значение, которого не было в древнем, соответствующая другому значению русской приставки «раз» – довести до результативного завершения некое действие,иначе говоря ἀπομανθάνω (в современном стандартном греческом ἀπομαθαίνω) означает, наоборот «узнать, выучить что-то очень хорошо», сродни русскому «разучить, разузнать» и в этом значении ἀπομανθάνω становится синонимом ἐκμανθάνω.

Механизм поэтапного словоизменения по аналогии* от древнегреческого (1) к современному (4).


*Внутренняя формальная аналогия происходит не в основах (корнях), а в формальных показателях (флексиях) по ассоциации с другими формами этого же слова, например, γυναῖκας > γυναῖκες κατά το γυναῖκες.

Внешняя формальная аналогия — изменение формальных показателей (флексий) под влиянием подобных флексий у других слов, например, ἡμέραι > ημέρες κατά το γυναῖκες.