«Изучение греческого языка в папской Курии в конце тринадцатого и четырнадцатом веках в некоторой степени отражают дух грецистики в Западной Европе. Даже в Курии в XIV веке становится очевидно, что эпоха переводов Аристотеля и его комментаторов, ученых и богословов закончилась и что продолжение такой деятельности при Неаполитанском дворе в середине XIV века, по сути, является не более чем анахронизмом в культурном климате того времени. Греческий язык, который изучался при папском дворе в двенадцатом и четырнадцатом веках, был не классическим греческим, а византийским — для дипломатии и полемики с богословами Восточной Церкви.»

Roberto Weiss, итало-британский учёный, исследователь итальянского Ренессанса.

Александрос Маврокордатос, фанариот, великий драгоман и логофет, в 17 веке, в письмах призывает своих детей использовать классический греческий язык, даже если они и не говорят на нем. Судя по всему, речь шла о использовании аттической идиомы лишь в письменной речи, ибо иначе это было, в лучшем случае, как у Секста Эмпирика, который замечал, что с необразованными людьми ученые говорили на другом языке, чем между собою, а в худшем, как у Галена, порицающего аттикистов за то, что они разговаривают с греками, жившими шестьсот лет назад, а не с теперешними. Впрочем, пусть даже османский драгоман и не разговаривал на древнегреческом, он мог весьма близко его имитировать на бумаге, ибо по должности сему был очень хорошо обучен.

ὁλοψύχως — ab imo pectore — от души.

В романе «Третий брак» героиня, которая плохо спит во время войны с гитлеровцами, говорит: Και τα βράδια δε μ' έπιανε ύπνος, κι όταν κατάφερνα να κοιμηθώ, έβλεπα τρομερούς εφιάλτες — Ночами сон не шел ко мне, а когда все-таки удавалось заснуть, мне снились чудовищные кошмары.

Существительное ὁ ἐφιάλτης в современном греческом означает «кошмар», а вот The Brill Dictionary of Ancient Greek, английский перевод итальянского словаря, даёт определение incubus, что в современном английском означает демона мужского пола, овладевающего женщиной во сне и лишь затем, как архаизм, тот же самый кошмар. Сомневаясь, что в эллинской Античности были инкубы, я не сведущ в этом, я посмотрел уже перевод этого же словаря Brill на новогреческий и греки определяют ὁ ἐφιάλτης как тот же εφιαλτης. Выходит, ничего не поменялось, а жаль, английский перевод словаря Brill прям внёс пикантную интригу поначалу.

Предложение «Проезжая мимо станции, с меня слетела шляпа» становится грамматически правильным, если станция, мимо которой вы проезжаете — греческая.

Οὐ σιωπήσας ἔσει; — не замолчишь ли ты?

Пользительный для бытовых разговоров пример из софокловой трагедии и наглядный образец перифрастического перфекта, строимого по схеме «глагол εἰμι + причастие аориста».

Поздравил тут одну знакомую, хорошо знающую греческий, с очередной годовщиной брака, написал Συγχαρητήρια ὑμῖν.
Она мне в ответ: «Спасибо, но после десяти лет вместе, ты уже можешь поздравлять нас с мужем, используя двойственное число».

Тонко.

ΥΓ. Переписал потом. Наконец-то дуалис пригодился.

ἡ ἀγγλικὴ ἐκδοχή — английская версия.

«В начале зимы 1922 г. четверо молодых людей решили по очереди собираться друг у друга, чтобы совместно читать греческие тексты»

Доватур А.И. «Как мы переводили греческие романы (Ахилл Татий. Гелиодор)»

Рецепт хорошо проведённой зимы.

Как понять, что пред Вами Δυτικός καὶ Φράγκικος (западник и франк)? Попросите его просклонять существительное. Сей нечестивец неизменно поставит на второе место аккузатив вместо генетива.

ὅσσον τις χρύσεος τε καὶ ἄργυρος ἀσκῷ ἔνεστι*— сколько в сем мехе злата да серебра (Одиссея)

Слышал, что в каком-то банке VIP клиентам предлагали сделать надпись по их желанию на их пластиковой карте, похоже, я знаю, какую надпись закажу, если мне будет послано искушение богатством.

*Υ.Γ. (ὑστερόγραφον — post scriptum)
ἔνεστι в усечённой форме ἔνι употребляется в Новом Завете как простой эквивалент ἐστίν (вроде οὐκ ἔνι ἐν ὑμῖν οὐδεὶς σοφός), далее он стал формой третьего лица единственного числа глагола «быть» в византийском греческом.

Михаил Мейлах (Страсбург–Санкт-Петербург)
«Филологические воспоминания о Софии Викторовне Поляковой»

"В первое же воскресенье я отправился в Сосново и по указанному адресу нашел дом, принадлежавший, как оказалось, гениному университетскому преподавателю — античнице и византинистке Софии Викторовне Поляковой.
Я стал приезжать в Сосново каждое воскресенье, а с началом занятий стал посещать С. В. и в городе. Вскоре мне страстно захотелось учиться у С. В. древнегреческому языку, несмотря на то что Гена предупреждал меня, что в течение первого года заниматься придется по шесть часов в день.

Выслушав мою просьбу — обучаться у нее греческому, С. В. распорядилась в своей экстравагантной манере, присоединив меня к начинающей группе историков, состоявшей всего из двух студентов: Гелиана Прохорова, впоследствии исследователя древнерусской литературы, и девушки, которой греческий никак не давался, и когда она вскоре к собственному и всеобщему удовлетворению перешла на англистику, мы с Гелианом остались вдвоем (он, вероятно, предпочел бы полностью иметь С. В. в своем распоряжении, на что у него были все права). Разрешения включить меня в эту группу С. В. ни у кого не спрашивала, а я тем более.
Занятия начинались с поисков помещения — на филфаке наши занятия не были предусмотрены, а перебираться всего на два часа на Исторический факультет было некогда. Мы обходили длинные коридоры, постоянно натыкаясь то на «увечных» (преподаватели разных форм марксизма были сплошь калеками), то на невозможного профессора советской литературы, которого С. В. стала по этой причине называть «мой друг Тотубалин», потом обходили «катакомбы» на факультетском дворе (недавно я обнаружил, что это шутливое название стало официальным и увековечено специальной вывеской). Наконец, мы находили свободную аудиторию. С. В. закуривала «Беломор» (разрешалось курить и нам), и мы принимались за чтение заданного отрывка и упражнений, после чего С. В. давала нам очередной грамматический материал и очередные задания. Учебников она не признавала, и мы переписывали парадигмы, которые она писала своим круглым почерком на доске, давая попутно пояснения из области исторической грамматики, что было, несомненно, полезнее, чем если бы мы их выучивали по учебнику Соболевского, в котором начинающим ориентироваться трудно. (С той же системой изустного преподавания грамматики, имеющего традиционные корни, я столкнулся впоследствии на кафедре семитологии Восточного факультета, где факультативно учился во время аспирантуры, потом — начав изучать с одним очень необычным преподавателем санскрит). И тексты — отрывки из авторов, искусно увязанные с грамматическими сюжетами, и упражнения, когда-то давно были переписаны самой С. В. от руки — ее любимыми фиолетовыми чернилами на листках линованной тетрадной бумаги. Это придавало занятиям дополнительную прелесть, но создавало известные трудности, так как мы с Гелианом должны были, выполнив задание (что требовало немало времени), успеть их друг другу передать, — множительная техника в советские годы хотя и существовала, но строго контролировалась. О том, чтобы потерять те листочки, нельзя было и думать, и мы привыкли к ним относиться чуть ли не как к папирусам. Все это, а в особенности несравненный юмор С. В., даже пропедевтический курс греческой грамматики превращали в увлекательное занятие; при этом она была исключительно строга, а о списывании или каких-нибудь шпаргалках на контрольных работах не могло быть и речи. Экзамены я сдавал на классическом отделении, но окончательно туда переходить мне не советовал В. М. Жирмунский, говоря, что после ухода в Институт языкознания И. М. Тронского крупных ученых там не осталось. Но не было их и на романском отделении, где я продолжал учиться (хотя превосходные педагоги были и там, и там). Подлинной же причиной, почему Виктор Максимович не хотел, чтобы я с романского отделения уходил на классическое, была та, что он уже тогда замысливал сделать из меня провансалиста с целью возродить эту область, угасшую с уходом В. Ф. Шишмарева и А. А. Смирнова.
С. В.

учила нас филологическому подходу к тексту, который начинается с поиска предиката и грамматического анализа фразы, и категорически запрещала переводить текст по-любительски — «слово за слово». С Геной мы начали обмениваться шутливыми письмами на греческом языке, при этом я пользовался составленным в прошлом веке русско-древнегреческим словарем Синайского с выбором слов настолько диким, что томик этот мог служить патентованным средством от плохого настроения — достаточно было его открыть на любой странице, чтобы обеспечить себе сеанс гомерического смеха (помню оттуда слово «взлизы» — зачесы редких волос на голове лысеющего человека, для передачи которого автор создал причудливый греческий неологизм).
На следующий год, поскольку Гелиану требовалось прочитать для его дипломной работы трехтомную «Историю» императора Иоанна Кантакузена (с чьими потомками я спустя несколько десятилетий по- знакомился в Париже), мы вместо ксенофонтова «Анабасиса», к которому плавно подводил пропедевтический курс, погрузились в дебри и византийских дворцовых интриг, и труднейшего текста. Кантакузена мы разгрызали, кажется, весь следующий год; одновременно, чтобы читать греческих авторов, я ходил на занятия классического отделения где занимался с по-своему замечательными филологами — Доватуром, Боровским, Зайцевым. Закончил я свое классическое образование уже в бытность в аспирантуре, у И. М. Тронского: здесь чтение текстов начиналось с этимологии каждого слова, а заканчивалось разбором историко-литературных, мифологических и культурно-исторических моментов.
Пока я учился у С. В., она иногда проводила занятия у себя дома на Казанской улице (тогда — улица Плеханова), в квартире, которую делила с И. В. Феленковской, филологом-классиком по образованию, преподававшей, однако, немецкий язык, которым тут же начала со мной заниматься и она.
Заканчивая эти заметки, я вспоминаю годы дружбы с «бабой Соней» — от первой встречи в Соснове, наших занятий и бесчисленных вечеров, проведенных на ее кухне, и до последних лет, когда за нею, больной, трогательно ухаживала Лилия Леонидовна, а та принимала меня, лежа в постели. Я снова слышу, как своим низким голосом она произносит названия греческих парадигм, о чем-то рассказывает, читает стихи или просто говорит — Послушайте, Миня, что Вам говорит Ваша старая Баба..."