Сегодня Кавафис. Стихотворение Εν τω μηνί Αθύρ, где и архаический греческий и современный, у Кавафиса всё живо. Читает великолепный Χρήστος Γιανναράς.


Με δυσκολία διαβάζω στην πέτρα την αρχαία — С трудом читаю на камне древнем.
«Κύ[ρι]ε Ιησού Χριστέ» — Господи Иисусе Христе Ένα «Ψυ[χ]ήν» διακρίνω — на древнем камне «Ду[ш]у»различаю
«Εν τω μη[νί] Αθύρ» «Ο Λεύκιο[ς] ε[κοιμ]ήθη». — «В меся[це] Атире» «Левки[й] у[сн]ул».
Στη μνεία της ηλικίας — Где возраст должен быть
«Εβί[ωσ]εν ετών» — «Лет пр[ож]ил»
το Κάπα Ζήτα δείχνει που νέος εκοιμήθη — Каппа и Зета указывают (В греческой системе исчисления буквы ΚΖ соответствуют числу 27) что юноша уснул.
Μες στα φθαρμένα βλέπω — в полуразрушенной части вижу «Αυτό[ν]… Αλεξανδρέα» — «Ег[о]... Александрийца»
Μετά έχει τρεις γραμμές πολύ ακρωτηριασμένες — дальше три строки сильно поврежденные
μα κάτι λέξεις βγάζω — но некоторые слова угадываю
σαν «δ[ά]κρυα ημών», «οδύνην» — будто «с[лё]зы наши», «скорбь»
κατόπιν πάλι «δάκρυα» — следом вновь «слёзы»
και «[ημ]ίν τοις [φ]ίλοις πένθος» — и «[на]м [д]рузьям горе».
Με φαίνεται που ο Λεύκιος μεγάλως θ’ αγαπήθη — Мне кажется что Левкий был очень любим
Εν τω μηνί Αθύρ ο Λεύκιος εκοιμήθη — в месяце Атире Левкий уснул.

«Уже в классические времена (V-IV вв. до н.э.) употребление форм перфекта и плюсквамперфекта правильных глаголов (т.е. глаголов с полной парадигмой, в которой перфект/плюсквамперфект контрастировал с другими «временами») было сравнительно редким; например, существует мало контекстов, в которых перфект или плюсквамперфект грамматически необходимы, а плюсквамперфект не столь часто используется как "прошлое прошлого" в подчиненных предложениях, обозначающих события, которые произошли до наступления событий, описанных в основном предложении. Глагольные парадигмы были организованы, прежде всего, на основе грамматикализованной оппозиции между глаголами с основами совершенного ("аорист") и несовершенного ("настоящее") вида, обозначающими, соответственно, события, воспринимаемые говорящими как законченное целое, т.е. имеющие границы, и события, воспринимаемые как не имеющие таких границ, процессуальные или регулярные, главное исключение из этой оппозиции — футур, было постепенно исправлено путём введения в видовую систему в раннесредневековом греческом соответствующего различия между совершенным («я сделаю») и несовершенным видом («я буду делать»). Таким образом, использование любой non-future формы глагола, личной или неличной, независимо от грамматического времени (свойство, присущее только изъявительному наклонению), наклонения или залога, требовало от говорящего выбора одного из двух глагольных основ в соответствии с его субъективной аспектуальной "точкой зрения" в отношении данной ситуации.

В этих рамках перфект не был аспектом sensu stricto, поскольку грамматикализированные аспектуальные системы греческого типа по своей сути являются бинарными. Скорее это был дополнительный вариант, служащий подчеркиванию "аспектуального свойства", которое в принципе могло выражаться в контексте соответствующими формами аориста. В частности, перфект подчеркивал актуальность предшествующего события до настоящего момента включительно (= настоящее предшествующее): например, если "я пробежал марафон", то я пробежал марафон в какой-то момент в прошлом, и этот опыт оставался частью того, что характеризует меня (до) «сейчас". Из вышесказанного следует, что перфект не просто и не обязательно выражает состояние или деятельность с момента ее начала до момента речи(например, "I have played chess since 1966" потребовало бы настоящего времени в греческом языке). Заметим, однако, что греческий перфект, в отличие от своего английского аналога, обычно не употребляется в отношении immediate past ("she has just arrived" соответствует аористу в греческом языке).

В принципе, плюсквамперфект был просто "прошлым перфектом", т.е. формой с точкой отсчета в прошлом на которую отмечается продолжающаяся актуальность более раннего события, но на практике он также использовался как альтернатива аористу в контекстах, где было желательно подчеркнуть предшествование в прошлом, т.е. без особого настаивания на его продолжающейся актуальности в некий момент прошлого.»

Geoffrey Horrocks “The perfect in Medieval and Modern Greek”.

Тут Horrocks описывает те грамматические процессы, которые привели классический перфект к падению и которые уже действовали в живом греческом языке в то время, когда этот перфект ещё был на своём пике.

Ювенал со своими завернутыми в сатиру ворчаниями о засилье греческого языка и культуры в Риме ("Перенесть не могу я, квириты, Греческий Рим!"), также свидетельствовал, что пресыщенные римлянки кричали по-гречески во время секса.

Скажем так — хороший греческий в Древнем Риме удавалось услышать не каждому.

Эта «Догматика» Викентиоса Дамодоса, греческого философа восемнадцатого века. Аристократ, учился в Венеции и в Университете Падуи.

У этого ученого мужа была даже итальянская версия имени, что неудивительно, ибо Венеция контролировала большие территории грекоязычного мира со времен Четвертого крестового похода 1204 года. К ним относились Крит с 1210/11 года и Кипр с 1489 года, пока эти острова не были захвачены османами в 1669 и 1571 годах соответственно. Венеция также контролировала Ионические острова, откуда Дамодос происходил, на протяжении большей части периода до 1797 года, а также другие эллинские области в разное время. По этой причине город Венеция на протяжении веков привлекал большое количество греческих иммигрантов, многие из которых занимались торговлей как внутри венецианских земель, так и между Венецией и крупными экономическими игроками в регионе. Греческое присутствие в Венеции было столь заметным и продолжительным, что в 1571 году туда из Малой Азии была перенесена резиденция православного епископата Филадельфии, а два года спустя было завершено строительство большой православной церкви Сан-Джорджио-деи-Гречи; это была единственная церковь греческой православной церкви, расположенная за пределами османских земель и Ионических островов. Греки селились и в других итальянских городах, особенно в Ливорно, но именно в Венеции им была предоставлена наибольшая свобода исповедовать свою религию. В частности, Падуанский университет, расположенный на венецианских землях, был единственным итальянским университетом, где грекам разрешалось учиться, не становясь (по крайней мере, номинально) католиками. В результате этого тысячи греков учились в Падуе на протяжении веков.

Таким образом, Венеция была важным экономическим, духовным, образовательным и культурным центром для греков, она также была самым важным центром для печати, издания и распространения религиозных и светских книг на греческом языке. В Венеции уже давно было основано несколько греческих издательств, а также итальянские издатели, которые публиковали значительное количество греческих книг.

Интересен также ученик Дамодаса — Евгений Вулгарис, сыгравший роль и в российской культурной жизни. Именно с Вульгариса, обычно, отсчитывают начало «языкового вопроса», спора о том, каким языком нужно пользоваться грекам. Вульгарис, будучи архаистом, в 1776 году в предисловии к своей «Логике», утверждал, что чтобы понимать философию и писать о ней, нужно знать древнегреческий и им для писания о предметах высоких и пользоваться, а «простой» язык для этой цели не годится. И возможно, он держал в голове пример Дамодаса, который использовал более демократическую версию греческого для рассуждения о вещах тонких и отвлечённых.

Сегодня «Дигенис Акрит»

«Μεθ᾽ ὑμῶν γὰρ ἐρχόμεθα πάντες εἰς Ῥωμανίαν καὶ βαπτισθέντες τύχοιμεν ζωῆς τῆς αἰωνίου.»

«Мы все идем с тобой в землю ромеев и когда мы покрестимся, пусть мы обретем жизнь вечную»

О «нежности» греческого языка — он использовался как язык любви, о чем свидетельствует Лукреций и что критикует Ювенал. Профессор Michel Dubuisson(Professeur de langue et de littérature latines à l'Université de Liège, Bruxelles et Grenoble ) называл греческий «языком близости» среди позднеримской аристократии, когда с общественные функции отправлялись на латыни, а дела дружеские, сердечные и интеллектуальные требовали «эллинского языка».

Качество скрина с презентации не ахти, но фразы для древнегреческого разговорника сносные.

Был в 1894 году такой человек — Gilbert Murray. Это потом он станет известнейшим филологом-классиком, зубром и даже тем, что на современном жаргоне зовётся «публичным интеллектуалом», а в том году это был лишь молодой professor of Greek в Университете Глазго и искал знакомства и руководства более маститых коллег. И хотя, по его собственным словам, в тогдашней Британии были несколько хороших эллинистов, но в душу ему заочно запал Ulrich Willamowitz von Moellendorf, чьи работы он уже читал и преисполнился восхищения перед масштабом личности и дарованиями своего маститого коллеги. Он решил написать ему и не желая показаться «легкомысленным искателем автографа», а серьёзным профессионалом, стал раздумывать, в какой форме этому письму с просьбой о консультации следует быть. Иными словами, как показать знаменитому немецкому грецисту, что он с ним одной крови. Поразмыслив, он решил пойти с козырей и написал Виламовицу письмо на древнегреческом. И замер в ожидании.

И он получил ответное письмо на греческом, начало которого вы видите:

«Я чувствую, что прежде чем начать свою речь, я должен попросить вашей благосклонности и прощения. Хотел бы я уметь писать так, как вы это сделали. Однако, что касается меня, то я считаю, что лучше всего, когда человек использует свой родной язык: это естественно, что те, кто достаточно образован, поймут, и, по правде говоря, никто не сможет выразить себя на любом иностранном языке с ясностью и легкостью родной речи• однако же нет ничего неприятного для меня в писании на древнегреческом и я не уклоняюсь от этого испытания.»

Короче, вызов был принят и Виламовиц накатал письмо на четыре листа. Дружба и рабочие отношения завязались.

Сегодня Владимир Маяковский (Βλαντίμιρ Μαγιακόφσκι) в переводе Янниса Рицоса.

Εσείς οι αβροί!
Επάνω στα βιολιά ξαπλώνετε τον έρωτα.
Επάνω στα ταμπούρλα ο άξεστος τον έρωτα ξαπλώνει

Нежные!
Вы любовь на скрипки ложите.
Любовь на литавры ложит грубый.

ὁ αβρός — нежный, изнеженный, роскошный (из словаря древнегреческого языка А.Д. Вейсмана)

«Недавно я видел, как господин Бабиньотис произносил слова и меня поразило, как менялась из музыкальность, в зависимости от того, имело ли оно облечённое ударение, густое придыхание и т.д.»

Похоже, старый филолог умеет интонировать политонику (античные александрийцы заинтересованно выглянули из гроба: «Для этого парня нашлась бы работа…»)

Но мы то все знаем, что ты так пишешь, чтобы с диакритикой не запариваться. Не «да, бл.. какое ж там ударение, а архаист»

«В процессе, повторившемся в истории многих других индоевропейских языков, два набора древнегреческих глагольных форм, относящихся к прошлым событиям — прошлое совершенного вида (аорист) и настоящее совершенное (перфект) начали функционально сливаться. Это началось в ранний постклассический период и соперничество в основном разрешилось в пользу форм аориста, которые сохранили способность передавать импликацией свойство текущей актуальности. К VI веку н.э. синтетические перфекты использовались в чередовании с аористами, а монолектический плюсквамперфект был выведен из употребления. Однако несколько древних перфектов были стандартизированы как аористы, часто в качестве замены аномальных древних форм. В поздней Византии (XII век н.э. и далее) только авторы "классицизирующей" литературы все еще регулярно использовали полный набор древних синтетических перфектов, и даже тогда только как стилистически возвышенные варианты их эквивалентов аориста»(Geoffrey Horrocks “The perfect in Medieval and Modern Greek”.)


Сидят два ромея двенадцатого века.
Один другому: «А как будет на греческом veni, vidi, vici?»
Второй: ἦλθον, εἶδον, ἐνίκησα.
Первый: «А на стилистически возвышенном?»
Второй: ἐλήλυθα, ἑόρακα, νενίκηκα.

Ну вот и комменты сделал. Похабщину ночами в них чур не кидать.

πῶς γὰρ οὐχὶ γεννάδας, ὅστις γε πίνειν οἶδε καὶ βινεῖν μόνον; —конечно, он аристократ: он знает только, как пить и трахаться

Аристофан

Сегодня Александрос Пападиамантис.

Διότι ὑπεκρινόμην θλίψιν βαθείαν και ἡ καρδία μου ἐν παραβύστῳ ἔχαιρε και ἐμεθύσκετο ἐξ ἀγαλλιάσεως ἐρωτικῆς.

Ибо я притворилась, что глубоко опечалена, а сердце мое втайне радовалось и упивалось ликованием любовным.

ἡ ἀγαλλίασις — радость (из словаря древнегреческого языка А.Д. Вейсмана)