Вот, кстати, да, ибо быть аттичнее самих аттиков, это прямо таки любимое занятие тех, кто ими восхищается, а восхищаться лучше получается, когда нафантазировал себе идеальный греческий язык поцелованных богами сверхлюдей. А когда они, не говоря уже о других, от норм, которые ты себе в грамматику вписал, отклоняются, то это фаната идеальных «сферических греков в вакууме» подбешивает. Ну а убеждение, что античные греки разговаривали в жизни, как в платоновских диалогах и речах афинских ораторов, откуда практики «живого древнегреческого» себе чанки в записную книжку выдёргивают, то оно требует скорее мягкого медикаментозного лечения.

Сегодня Гомер. Тут тебе и окончание —θεν, осколок тёмных веков, показывающее движение из и от, плюс классный и практичный инфинитивный оборот. Да и мораль недурна — «От бога не скроешься».

Сегодня Эммануил Роидис. О непостоянности человеческих мнений.

᾿Αλλὰ καὶ αὐτοὶ οἱ ἀγριώγατοι τῶν εἰκονοκλαστῶν μετετράπησαν αἴφνης εἰς θερμοὺς εἰκονολάτρας

«Даже наиболее свирепые иконоборцы превратились в самых ярых иконопочитателей»

Тут, в переводе с занудного, сказано, что перфект в классическом греческом, хотя и приблизился к тому, что мы, регулярно английским пользующиеся, представляем себе, думая о present perfect, вроде I've smoked a pack of cigarettes, когда подлежащее в моем лице накурилось, в смысле получило результат в виде никотина в крови и пустой сигаретной пачки в мусорке, но ничего принципиально нового на уровне смысла носители классического греческого не родили, допиливая архаический концепт и занимаясь, в основном, упорядочиванием парадигм, которые мы ныне так любим разглядывать в учебниках и межеванием глагольных полей, чтобы перфект красиво в общей схеме спряжений глагола смотрелся и семантически не залезал на территорию, скажем, аориста и футура (как на фото это красиво обозвали «интеграцией перфекта в глагольную парадигму», а то ходит неприкаянный, недопарадигмированный и неинтегрированный) Мы все знаем, что древнегреческий глагол это бренд, красота флексий и символ высокоразвитости греческого языка, этакое здание, чья конструкция и пропорции выражают идею симметрии и соразмерности. Ту самую аполлоническую греческую идею. Тут, однако, не всё так ровно и идеально вышло. Мало того, что парадигма перфекта вышла с большим числом нерегулярностей, перифраз (ну не получилось, например, толком, future perfect), так ещё и «нестабильной» получилась, где перфект, иногда, употреблялся с обстоятельствами прошедшего времени, тем самым влезая на территорию аориста. В эллинистический период носители греческого языка стали терять ощущение разницы между аористом и перфектом и в римские времена эта категория, похоже, выхолостилась, иначе говоря, автор мог старательно выписывать перфект в тексте где-нибудь в третьем веке нашей эры , но, вероятно, уже он не ощущал того, что происходило в голове грека классической эпохи («Пейн, я свой перфект не чувствую..»), что не удивительно, ибо лет семьсот-восемьсот минуло, это чертовски долго, у многих европейских языков вся литературная история примерно такой длины будет, чтоб масштаб был понятен. В результате форма есть, а содержания нет, по крайней мере, прежнего. Соболевский об этом так писал: «…писать на аттическом наречии в императорскую эпоху было почти то же, что писать теперь нам на языке Остромирова Евангелия». Впрочем, это не помешало грекам ещё тысячу лет на этом языке писать и даже притворяться, что древний перфект сегодня свеж и благоухает, как в платоновы времена.

Сегодня византийский любовный роман 13 века ᾿Αφήγησις Λιβίστρου καὶ Ροδάμνης.

«Ἄς σὲ εἴπω τίποτε, ξένε συνοδοιπόρε, ἐμὲν ὡς μὲ κατέστησεν ἡ τύχη μου εἰς τὸν κόσμον»

«Позволь мне рассказать тебе, странник, о том, как моя судьба в этом мире довела меня до такого состояния»

Когда рассказываешь случайному попутчику, как ты оказался в таком….положении.

Вот что пишет Вики про язык Константинопольского Патриархата. Вообще-то, эти греки служат на древнегреческом, вряд ли они античный текст литургии, да и Евангелие читают оригинальное, вроде. Что до кафаревусы, то эти парни на ней писать умеют, а те, что в ударе, то и говорят, особенно, когда выпьют хорошего вина со святой горы Афон. Кстати, кафаревуса (чистый греческий, «древнегреческий лайт») подходит людям за сорок, священникам и всем тем, у кого такое скучное лицо, как у меня. Всем вина и третьего склонения!

«Гарри Поттер» на греческом в коллекционном издании выглядит так.

Надо поработать, а вместо этого смотрю в окно и жду девчонок. Этих.

Сегодня комикс. Жалоба архаизированного эллино-родителя: «Увы, как трудно детей кормить и воспитывать!»

Обычно предполагается, что после классического периода перфект как категория начинает распадаться, стремясь к окончательному слиянию с аористом (греческим Past simple) и последующему исчезновению, вписываясь в более общую тенденцию упрощения глагольной системы в целом (тут я слышу скорбное сопение современных последователей Гумбольдта, отождествляющих совершенство языка с числом флексий и прочих заполненных квадратиков в грамматических таблицах). С тех пор греки предпочитают аорист и даже тот факт, что несколько веков назад в оборот был введён новый перфект — симметричный, красивый и удобный, не изменил ситуацию радикально и нынешние греки, как и их предки римской эпохи — отъявленные аористолюбцы. Нет сомнений, что события развивались именно таким образом, но точную дату смерти древнего перфекта назвать сложно, ибо каковы признаки смерти грамматической формы? Несколько критериев приходят в голову, один формальный, самый простой, когда некая форма более не встречается в устной или письменной речи, но этот показатель не слишком надёжен в случае с греческим языком, где в текстах высокого стиля древний перфект прыгал на страницах очень живенько, когда уже и Константинополь пал. Существование прототипической перфектной формы в языке редко длится больше нескольких столетий: форма либо утрачивается, либо изменяет свою семантику и, возможно, заменяется новой формой перфекта, но тут греческий язык нам несколько осложняет жизнь, так как из-за диглоссии форма «утрачиваться» не желала, а новая форма перфекта выработалась окончательно в Новое же время. В этом случае, приходится приплетать второй критерий, упирая на «изменение семантики»— «А царь то, не настоящий!», сиречь перфект этот фальшивый, совсем даже мёртвый, внутри пуст, медь звенящая и кимвал звучащий и никакая перфектная семантика в мозгу ромейского книжника даже и не шевелилась, когда он эти редупликации древние выписывал, лишь маньеризм и стилистический приём остались. Нещитово, короче. Последнее предполагает, что где-то существует «момент» (тут очень жирные кавычки, ибо нет в истории языка никаких резких переходов и скорых метаморфоз), когда носитель языка уже переставал ощущать разницу между аористом и перфектом и неразличимость эта , похоже, настала довольно рано, ещё до того, как «официально» закончился древнегреческий язык — уже эллинистическую эпоху привычное нам значение перфекта как «состояния, которое достигнуто к моменту речи, как следствие некоего события имевшего место ранее этого момента» (кто до этого места дочитал и не заснул, тот молодец и вообще филолог), постепенно стирается и уступает семантике завершенного действия. Прошедшее время совершенного вида, Αόριστος vulgaris.

И это касается не только всяких там гребцов на галерах и прочих содержателей придорожных кабаков, а очень даже высоколобых грамматиков. В конце первого века Аммоний, глоссолог и лексикограф, живший в первом веке нашей эры в культовом для утончённых филологов городе Александрии, знает, что между двумя «временами» есть разница, но в попытке определить ее, он утверждает противоположное тому, что можно было бы ожидать от современной грамматики классического греческого: Ἀπέθανε καί τέθνηκε διαφέρει· ἀπέθανε μέν νῦν, τέθνηκε δέ πάλαι. (Ἀπέθανε (аорист) и τέθνηκε (перфект) отличаются, первое — «сейчас», второе — «давно»). Иначе, говоря, у него всё наоборот!

Ещё одним признаком умирания грамматической формы является появление различных перифрастических конструкций, что пытаются вытеснить её, а точнее они сами заполняют нишу, которую перфект оставил. Тут греческий мало отличается от других языков и на роль перифраз ожидаемо пришли композиты из вспомогательных глаголов εἰμί (быть) и ἔχω (иметь) и причастий перфекта или аориста.

Следующий признак, это появление различных смешанных форм, которые собираются носителями языка из осколков распадающейся старой и тут сон постклассического разума рождает эклектических чудовищ 1) с приращением (как и в аористе) и показателем перфекта -κ- 2) с показателем аориста-σα- и перфектными окончаниями, 3) с редупликацией и показателем аориста.

Ну и последняя, но, пожалуй, даже более надёжная черта декаданса , это потеря чувства меры, то, что психологи именуют гиперкомпенсацией, заставлявшая апологета аттицизма, потерявшего по прошествию веков связь с живым узусом, лепить архаичные формы с запасом, пихая их даже туда, где классический автор их и не употребил бы. Перебор перфектов в тексте признак его одряхления.

Таким образом перфект умирал долго и хронологические рамки этого процесса варьируются у разных исследователей от классического периода до конца IV или V в. н.э. «Так когда же он умер в повседневном греческом?!» уже готов возопить нетерпеливый читатель, «когда синтетический перфект произнёс τετέλεσται и испустил дух?». Ну, в римское время точно, проще говоря, носители «поплыли» и перфект пал ещё раньше Рима. Отчасти разногласия могут быть вызваны тем, что в этот период греческий язык становился все более диглоссическим. Таким образом, в перфекте мы видим раздвоение его функции и семантики по диглоссическим линиям, при этом перфект в димотических разновидностях действительно демонстрирует явные признаки слияния с аористом, по крайней мере с раннего эллинистического периода. Напротив, перфект в литературном языке хоть демонстрирует некоторые из этих изменений, но по большей части демонстрирует преемственность и даже продуктивность и усложнение категории перфекта по сравнению с тем, что наблюдалось в классический период. Это согласуется с мнением, что литературный язык постклассического периода, особенно римского, лучше всего рассматривать, как это обозвал британец Хоррокс — learned living language". Но грань между высоким регистром живого языка и «мертвым языком» установить сложно, особенно в случае с византийскими писателями, где архаичные формы выполняли свою, строго определённую и понятную участником коммуникативной ситуации функцию. Всё на своём месте, языкового вопроса ещё нет и от диглоссии (или сколько там глосс?) ни у кого голова не болела. В частности, синтетический перфект был признаком изысканного аттического стиля.

Ну и в заключение — отрывок из свежей The Oxford Handbook of Byzantine Literature.

“В разговорном языке древний синтетический плюсквамперфект вышел из употребления в эпоху эллинизма, постепенно семантически совпав с аористом. При чтении древних текстов византийцы в большинстве случаев интерпретировали плюсквамперфект как чисто морфологический вариант аориста, и именно в этом смысле он ими и использовался. Некоторые авторы (среди них Генесий, Михаил Пселл и Иоанн Зонара) чрезвычайно часто использовали формы плюсквамперфекта. Для других авторов, таких как Георгий Акрополит и Иоанн Кантакузин, плюсквамперфект был нормальной формой для выражения прошедшего времени некоторых глаголов (простую форму аориста, очевидно, следовало избегать как слишком "банальную"). Как правило, плюсквамперфект использовался для стилистического улучшения текста (in order to stylistically upgrade the text) Кроме того, иногда, применение этих форм служило созданию определенного ритмического рисунка.»

Получается:
— Господа византийцы, вы когда плюперфект пишете, вы чувствуете что at a moment in the past a state existed as the result of a previous action, or that the effects of a previous action were still in force and relevant at that moment in the past?
— Нет.
— А почему пишете?
— Просто красиво.

Знаете поговорку «Чтобы научиться драться, надо драться»? Так вот со слов моей знакомой, которая учится в серьезном универе, применительно к изучению греческого это выглядит так — профессор даёт группе отрывок из византийского автора по которому он диссер писал и который явно выше их сил и сказав «Ну, переводите пока», направляется к двери. Ошеломлённые студенты смотрят на него….

Препод: «Вон словари стоят. В чём проблема?»

Николас Гомес Давила. Доброе утро.

Сегодня Эммануил Роидис.

Πάντες φιλοτιμούμεθα νὰ ὁμοιάσωμεν κατά τι τοὺς μεγάλους ἄνδρας μιμούμενοι τὰ ἐλαττώματα αὐτῶν, ὁσάκις ἀδυνατοῦμεν νὰ μιμηθῶμεν τὰς ἀρετάς. Πολλοὶ ἔγιναν μέθυσοι, ἵνα ἔχωσί τι κοινὸν μετὰ τοῦ ᾽Αλεξάνδρου.

Мы все стараемся чем-нибудь походить на великих людей, подражая их недостаткам, если не можем подражать их достоинствам. Многие сделались пьяницами, желая иметь что-либо общее с Александром Македонским.

Пример успешной зачистки греческого языка от иностранной лексики — слева турецкие слова, бывшие в ходу двести лет назад, а справа в скобках греческие аналоги, которыми их ныне заменили.

Жизнь по Стивенсону — впасть в отчаяние после дюжины уроков греческого и решить, что проще будет стать знаменитым писателем.

Л.Р.Стивенсона отличал интерес к античному искусству, к древнеримским и древнегреческим поэтам, среди которых он особенно сильно любил Вергилия. Тацита он находил сложным и скучноватым, а вот в «Исповеди» Августина находил шекспировское мастерство и шекспировские же глубины. В его личной переписке мы увидим множество латинских цитат, местами довольно пространных, – как крылатых выражений, так и цитат из классических текстов. Однако его отношения с древними языками сложились не самым лучшим образом.
Позже, в своих воспоминаниях Стивенсон писал о своих годах в Эдинбургском университете:
«Мне очень жаль, что я не знаю греческого языка, но меня огорчило бы еще больше, если бы я умер, и мне неизвестно название той области знаний, которую стоило бы приобретать ценой мозговой лихорадки». В отчаянии он бросил уроки древнегреческого языка. Впрочем, он упоминает, что едва ли был на занятиях более дюжины раз.
Латинский язык Стивенсону давался лучше. Изучал он его около двух лет, но латинской грамматикой не овладел настолько, чтобы читать оригинальные тексты свободно. Древнегреческие тексты он читал в переводах, латинские же пытался читать в оригинале, держа под рукой английский или французский перевод. И в письмах ту или иную латинскую цитату он иногда сопровождал фразой: «Не знаю, какая это латынь. Возможно, плохая».