Если греки, в рамках борьбы с культурной апроприацией запретят нам, европейцам, греческие слова, то боюсь, нашему интеллектуальному дискурсу настанет αἰδοῖον γυναικός.

Υ.Γ. Это не мне было написано, если что, я суровый натурал, и могу апроприировать греческие слова от души 😁

«Шутка ли ходить каждый день такую даль — к Греческой церкви… Тут и у взрослого ноги заболят…»

В продолжение темы «Чехов и греческий язык» — отрывок из «В греческой школе» Ал.П. Чехова.

«Об этих местах в греческих конторах мечтали как о манне небесной подраставшие юноши; о том же мечтали и отцы, поднимавшие на ноги своих чад. Но для того чтобы явиться достойным кандидатом на эту манну, нужно было знать иностранные языки и главным образом греческий — не древний, изучаемый в гимназиях, а новейший, на котором говорят, читают, пишут и издают газеты нынешние измельчавшие потомки великих Софоклов, Демосфенов, Сократов и Платонов.
Павел Егорович — отец Антона Павловича — тоже мечтал о подобной карьере для своих сыновей. В то время оклад жалованья в тысячу или в полторы тысячи рублей в год считался не только достаточным, но и богатым. А греческие конторы выплачивали такие оклады без труда, лишь бы служащий был человеком подходящим, расторопным, сметливым и знал свое дело.
— Ну, что вот я, — говаривал нередко Павел Егорович Евгении, Яковлевне, — с утра до ночи сижу в своей лавке, торгую, а каждый год при подсчете оказываются одни убытки… То ли дело служить у Вальяно или у Скараманги… Сидит человек в тепле, спокойно за конторкой, пишет и щелкает на счетах, и без хлопот получает чистоганом тысячу рублей в год. Надо будет отдать детей в греческую школу…
— Не лучше ли в гимназию? — возражала Евгения Яковлевна.
— Бог с нею, с гимназией!.. Что она дает? Вон у Ефремова сын вышел из пятого класса и латынь учил, — а что в нем толку? Сидит у отца на шее, ходит без дела по городу да пожарного козла дразнит…

К слову сказать, Антон Павлович в своей пьесе "Свадьба" вывел под именем грека Дымбы один из этих типов, искренне убежденных в том, что "в Греции все есть". Эти-то лавочные завсегдатаи и убедили Павла Егоровича в том, что выше и благороднее греческого языка нет ничего и что в Афинах есть такое высшее учебное заведение — "то панэпистимион", т. е. университет, из которого выходят только одни гении и мудрецы. Павел Егорович, сам обучавшийся на медные деньги, не имел основания не доверять этим россказням, которые к тому же почти всякий раз заканчивались убедительною ссылкою на то, что вот-де сын русского человека — Николаев — изучил греческий язык и теперь получает в конторе Вальяно 1800 рублей в год.

С другой стороны, два или три педагога, преподававшие в гимназии и забиравшие в лавке Павла Егоровича товар на книжку от "двадцатого до двадцатого", всячески предостерегали от греческой школы и стояли горою за гимназию.
— Ну на что вам, Павел Егорович, этот греческий язык, будь он неладен? — говорили они. — Отдавайте детей в гимназию. Во-первых, из гимназии выходит образованный человек с правом на четырнадцатый класс; во-вторых, навсегда избавляется от солдатчины и, в-третьих, может поступить в университет. А из университета дороги всюду открыты: хочет — в чиновники идет, хочет — в доктора, хочет — в учителя… А то можно и в инженеры… Словом, куда угодно…
Павел Егорович колебался. Евгения Яковлевна, смотревшая в будущее шире, стояла за гимназию. Но тут судьба подсунула учителя греческой школы, кефалонца Вучину. Тот в интересах своего учебного заведения и кармана наговорил таких "турусов на колесах" о преимуществах и выгодах греческого языка и так расписал значение синтаксиса, что симпатии Павла Егоровича почти бесповоротно перешли на сторону школы. Выпив два или три стакана сантуринского вина, Вучина увлекся, повел рассказ об Илиаде и Одиссее, рассказал с пеною у рта и с ворочаньем белков о подвигах греческих героев Марка Боцариса и Миаулиса и заявил, что сведения об этом можно почерпнуть только в одной греческой школе и больше нигде.
— Никого я теперь не послушаю, кроме Николая Спиридоновича, — решил Павел Егорович по уходе кефалонца. — Никуда, кроме греческой школы, не отдам детей учиться. Эта школа много выше гимназии…

Таким образом, участь Антона Павловича была решена.

По ремеслу Спиро был маклер по хлебной части и справлял кое-какие поручения греческих купцов в таможне по очистке товаров пошлиною.

Являлся он в школу довольно редко и занимался с учениками то арифметикой, то греческим чтением, то чистописанием. Урок арифметики заключался в том, что он всей школе сразу задавал задачи на правило сложения и далее этого правила не шел. Человек он был добродушный, но небогатый образованием и весьма скверно говорил по-русски. Ему-то Николай Спиридонович и поручил заняться с двумя новичками. Благодаря лишь ему они кое-как сладили с азбукою, но поладить с своеобразным произношением буквы "фита" не могли никак. Их русские рты не поддавались греческой ломке и не повиновались. Спиро доходил в своем усердии чуть не до белого каления, оттягивал своим большим пальцем нижнюю губу Антона Павловича книзу и приказывал:
— Полози языка на зуба и скази: фита!..
Как ни силился злополучный новичок совладеть с греческим произношением — ничего у него не выходило.

Незадолго до смерти Антона Павловича я был в Ялте и сидел в его кабинете. Толковали о многом и, между прочим, вспоминали старину. Антон Павлович тогда собирался за границу, в Баденвейлер. Он был весел и хорошо настроен. Предстоящая поездка ему улыбалась. Во время разговора принесли почту — объемистый пук газет, книг и писем. Отложив газеты в сторону, Антон Павлович стал пересматривать присланные ему книги и, раскрыв одну из них, засмеялся своим тихим, добродушным смехом.
— Вот меня и на греческий язык перевели; издатель книжку прислал, — сказал он. — По-видимому, и биографию приложили. Посмотри-ка, что такое обо мне пишут… Ты ведь еще помнишь греческий язык.
Первые же переведенные строки биографии заставили его еще раз засмеяться. Там значилось, что Антон Павлович происходил из духовной семьи и что отец его был певчий.
— Ты, однако же, несмотря на свои старые годы, все еще помнишь греческий язык, — сказал он. — А вот я так совсем не знаю его, хотя тоже когда-то учился в греческой школе. Не люблю я вспоминать о ней. Много испортила она моих детских радостей… Интересно было бы знать, живы ли еще Вучина и Спиро?..
Разговор перешел на воспоминания. И это был один из последних наших разговоров в Ялте.»

«У новых организаторов бытия и времени были более совершенные гигиенические навыки, а те, кто ими руководил, и подавно, не путали между собой формы от εἰμί, εἶμι и ἵημι; некоторые даже умели читать партитуры»

Сергей Завьялов, стихотворный цикл "Сквозь зубы"

Вышеупомянутые глаголы εἰμί (быть) и εἶμι (идти) мерзковаты тем, что похожи. Местами даже совпадают, если в табличку смотреть.

Я не специалист в экономике позапрошлого века и расчёты мои сильно наивные, но я читал, что в конце 30-х годов 19 века в провинциальном городе за рубль можно было взять 40 яиц, в магазине сейчас десяток я видел за рублей 120 (я не помню точно, поэтому не кидайте в меня этими яйцами, если я соврал), т.е. если репетитор греческого брал с Фета в час 400 яиц (сорок десятков), то сейчас «репетитор греческого для аристократов» должен брать примерно 4800 рублей в час. Причём есть яйца и подороже, полагаю. Выгодно, что уж тут говорить. Предлагаю, так как интеллигентному человеку неловко говорить о деньгах с клиентом, считать гонорар преподавателя греческого в «яйцах Фета».

В декабре 1870 года Л.Н.Толстой начал внезапно изучать древнегреческий язык. В начале января 1871 года он уже пишет A. A. Фету: «Получил ваше письмо уже с неделю, но не отвечал, потому что с утра до ночи учусь по-гречески... Я ничего не пишу, а только учусь... Невероятно и ни на что не похоже, но я прочел Ксенофонта и теперь à livre ouvert читаю его. Для Гомера же нужен только лексикон и немного напряжения.
Жду с нетерпением случая показать кому-нибудь этот фокус. Но как я счастлив, что на меня Бог наслал эту дурь..."
В феврале 1871 года Толстой вновь пишет Фету: «Живу весь в Афинах. По ночам во сне говорю по-гречески».
Интересно, что Фету, который превосходно знал латинский язык благодаря учителям из пансиона в эстонском Верро, древнегреческий язык совершенно не давался. Фет не любил его и так и не выучил. На четвёртом курсе университета он даже остался на второй год из-за не сданного древнегреческого. Чтобы получить тройку, ему пришлось брать частные уроки у своего у своего преподавателя (по 10 рублей в час в 1844 г.!).

Сегодня «Дигенис Акрит»:

«῏ω τέκνον ποθεινότατον, ὦ ψυχὴ καὶ καρδία,
θαυμαστοὶ μὲν οἱ λόγοι σου, γλυκεῖα καὶ ἡ γνώμη,
πλὴν οὐ παρέστηκε καιρὸς τῆς θηριομαχίας·
θηρίων γὰρ ὁ πόλεμος δεινότατος ὑπάρχει.»

«Самое любимое дитя, мое сердце и душа,
удивительны слова твои и настрой твой приятен,
однако, время сражения с дикими зверями еще не пришло.
Ибо борьба с дикими зверями очень страшна»

Слова старших, когда юноша хочет повоевать.

Можно заметить, что для трёх тысяч лет глагол изменился весьма умеренно.

Интеллектуалы и писатели восточного христианства в поздней античности и Византии очень часто знали греческий язык, даже если он часто не был их родным языком. Греческий не был их mother tongue, но он также не был и тем, что некоторые лингвисты называют father tongue, а именно, формальный, приобретаемый через образование язык, служащий для выражения сложных идей, обычно в письменной форме и противостоящий языку разговорному. Границу между ними провести порой трудно, но идея в «отцовского языка» в том, что он изначально «мёртвый» и «искусственный» и заточен под книжный дискурс и прочее умное, подобно тому, как латынь продолжала процветать среди средневековых западных ученых, которые с рождения говорили на просторечии и «цицеронова латынь» выучивалась для академических целей. Греческий не был лингвистически окаменевшим языком в то время, каким стала латынь; но он также не породил никаких производных просторечий в качестве естественных наследников (таких как старофранцузский). Скорее, это была полирегистровая и мультижанровая языковая система и образованный ромей брал оттуда нужное и даже если это был язык классических авторов, то, похоже, он не мыслил это в категориях «я пишу на мёртвом языке, ух ты как круто!», а, например, «история требует такого стиля, а как иначе?» и этот стиль для этого функционально и использовался и мыслился при этом как часть живого языка, а не отдельный мёртвый язык. Тут все аналогии хромают, но это сходно с ситуацией, когда носитель русского языка осваивает жанр письменной научной речи для написания диссертации, не называя это «я пишу на мертвом языке, раз я не говорю так со своей женой на кухне», хотя повторюсь, у нас нет такой диглоссии, у нас иные культурные реалии и сравнение сие весьма несовершенно. И это не только Константинополь и окрестности, на греческом продолжали свободно говорить и он продолжал развиваться как живой язык в городах Леванта, Месопотамии и Египта. Это было верно даже в тот период, когда арабский стал родным языком и интеллектуальным лингва-франка восточных христиан. В первые века нашей эры на греческом писали и говорили даже римские папы и формула «греческий — язык христианства» верна, хотя, конечно, далеко не единственный, а уж ассоциация греческого языка с Востоком всегда была очень живой и сильной и более тысячи лет, до Ренессанса, этот язык заставлял западников думать, помимо античных классиков, о Каппадокийские отцах, изощренной софистике греков и «константинопольских ересях». В этот период и закрепилась образная связка «восточное православие-греческий язык», «католичество-латинский».

Религия играла первостепенную роль и в выборе иностранных языков, зачастую являясь не только культурной, но и политической, социальной детерминантой. Выбор между греческим языком и латынью по сути означал выбор между Востоком и Западом, между православной и католической верой. Так это работало и в средневековой Руси, где Православие, являясь основной составляющей частью культуры, оказывало влияние на выбор внешнеполитического курса, что, в свою очередь связывало языки с идентичностью. Латинский язык, который презрительной называли «папежским», ассоциировался с католичеством. При всей грубости подобного обобщения, оно имело под собой основание и отписывало рабочую схему того, как люди определяли для себя «свой язык» и даже сейчас, когда Ватикан уже пал как латинская империя, шансы того, что мы найдём латиниста в католическом приходе, а католика, особенно неофита, который начнёт зубрить латынь, так как это «язык католика» и «на латыни поют красиво», достаточно высоки. В России, если уж быть предельно честными, это ещё и способ подчеркнуть своё западничество и при всей внешней наивной карикатурности его, этот путь бы и в голову никому не пришёл, если бы эмоциональный образ «латынь=католичество=западноевропейство» не существовал. Короче, «сегодня ты играешь джаз, а завтра Родину продашь», а «сегодня ты Lingua Latina per se illustrata листаешь, а завтра уже входишь в Церковь Святой Екатерины на Невском», примерно так.

Если отстранённо, не желая принимать участия в этих спорах, говорить о конфессиональном языке, то мне доводилось читать доводы, которые сводились к тому, что «мёртвый язык» хорош из-за своей нейтральности, например, сторонники латыни как общего языка католической церкви, объясняли, что латынь, будучи «ничьим» языком с длинной культурной историей, способен объединять людей по всему миру и никому не обидно и никто одеялом себя не тянет, а иначе есть риск, как говорил мне один знакомый католик: «С латынью мы были кафолической церковью, а теперь рискуем стать местечково итальянской».
На аналогичные соображения я натолкнулся, читая одну статью об истории Вселенского Патриархата во время образования молодого греческого государства, где некие фанариоты, скептически настроенные восстанию греков, касались роли и греческого языка как кафолического и цепочка рассуждений (я вынужденно упрощаю) была такой — сейчас Патриархат это наднациональное образование, при всём эллинизме своём, не ассоциирующее себя с каким-то государством публично, а если мы станем «Церковью Греков» и поддержим создание греческого государства, то мы рискуем станем провинциальной национальной церковью и греческий язык будет рассматриваться не как общее достояние, а инструмент националистически окрашенной экспансии.

Вот, кстати, да, ибо быть аттичнее самих аттиков, это прямо таки любимое занятие тех, кто ими восхищается, а восхищаться лучше получается, когда нафантазировал себе идеальный греческий язык поцелованных богами сверхлюдей. А когда они, не говоря уже о других, от норм, которые ты себе в грамматику вписал, отклоняются, то это фаната идеальных «сферических греков в вакууме» подбешивает. Ну а убеждение, что античные греки разговаривали в жизни, как в платоновских диалогах и речах афинских ораторов, откуда практики «живого древнегреческого» себе чанки в записную книжку выдёргивают, то оно требует скорее мягкого медикаментозного лечения.

Сегодня Гомер. Тут тебе и окончание —θεν, осколок тёмных веков, показывающее движение из и от, плюс классный и практичный инфинитивный оборот. Да и мораль недурна — «От бога не скроешься».

Сегодня Эммануил Роидис. О непостоянности человеческих мнений.

᾿Αλλὰ καὶ αὐτοὶ οἱ ἀγριώγατοι τῶν εἰκονοκλαστῶν μετετράπησαν αἴφνης εἰς θερμοὺς εἰκονολάτρας

«Даже наиболее свирепые иконоборцы превратились в самых ярых иконопочитателей»

Тут, в переводе с занудного, сказано, что перфект в классическом греческом, хотя и приблизился к тому, что мы, регулярно английским пользующиеся, представляем себе, думая о present perfect, вроде I've smoked a pack of cigarettes, когда подлежащее в моем лице накурилось, в смысле получило результат в виде никотина в крови и пустой сигаретной пачки в мусорке, но ничего принципиально нового на уровне смысла носители классического греческого не родили, допиливая архаический концепт и занимаясь, в основном, упорядочиванием парадигм, которые мы ныне так любим разглядывать в учебниках и межеванием глагольных полей, чтобы перфект красиво в общей схеме спряжений глагола смотрелся и семантически не залезал на территорию, скажем, аориста и футура (как на фото это красиво обозвали «интеграцией перфекта в глагольную парадигму», а то ходит неприкаянный, недопарадигмированный и неинтегрированный) Мы все знаем, что древнегреческий глагол это бренд, красота флексий и символ высокоразвитости греческого языка, этакое здание, чья конструкция и пропорции выражают идею симметрии и соразмерности. Ту самую аполлоническую греческую идею. Тут, однако, не всё так ровно и идеально вышло. Мало того, что парадигма перфекта вышла с большим числом нерегулярностей, перифраз (ну не получилось, например, толком, future perfect), так ещё и «нестабильной» получилась, где перфект, иногда, употреблялся с обстоятельствами прошедшего времени, тем самым влезая на территорию аориста. В эллинистический период носители греческого языка стали терять ощущение разницы между аористом и перфектом и в римские времена эта категория, похоже, выхолостилась, иначе говоря, автор мог старательно выписывать перфект в тексте где-нибудь в третьем веке нашей эры , но, вероятно, уже он не ощущал того, что происходило в голове грека классической эпохи («Пейн, я свой перфект не чувствую..»), что не удивительно, ибо лет семьсот-восемьсот минуло, это чертовски долго, у многих европейских языков вся литературная история примерно такой длины будет, чтоб масштаб был понятен. В результате форма есть, а содержания нет, по крайней мере, прежнего. Соболевский об этом так писал: «…писать на аттическом наречии в императорскую эпоху было почти то же, что писать теперь нам на языке Остромирова Евангелия». Впрочем, это не помешало грекам ещё тысячу лет на этом языке писать и даже притворяться, что древний перфект сегодня свеж и благоухает, как в платоновы времена.

Сегодня византийский любовный роман 13 века ᾿Αφήγησις Λιβίστρου καὶ Ροδάμνης.

«Ἄς σὲ εἴπω τίποτε, ξένε συνοδοιπόρε, ἐμὲν ὡς μὲ κατέστησεν ἡ τύχη μου εἰς τὸν κόσμον»

«Позволь мне рассказать тебе, странник, о том, как моя судьба в этом мире довела меня до такого состояния»

Когда рассказываешь случайному попутчику, как ты оказался в таком….положении.

Вот что пишет Вики про язык Константинопольского Патриархата. Вообще-то, эти греки служат на древнегреческом, вряд ли они античный текст литургии, да и Евангелие читают оригинальное, вроде. Что до кафаревусы, то эти парни на ней писать умеют, а те, что в ударе, то и говорят, особенно, когда выпьют хорошего вина со святой горы Афон. Кстати, кафаревуса (чистый греческий, «древнегреческий лайт») подходит людям за сорок, священникам и всем тем, у кого такое скучное лицо, как у меня. Всем вина и третьего склонения!

«Гарри Поттер» на греческом в коллекционном издании выглядит так.