Сегодня — Андреас Эмбирикос (Ανδρέας Εμπειρίκος, 1901 — 1975).

Σκοπὸς τῆς ζωῆς μας δὲν εἶναι ἡ χαμέρπεια — цель нашей жизни не в подлости.

Ὑπάρχουν ἀπειράκις ὡραιότερα πράγματα — есть бесконечно более прекрасные вещи…

Σκοπὸς τῆς ζωῆς μας εἶναι ἡ ἀγάπη — цель нашей жизни любовь.

…ἐν παντὶ τόπῳ εἰς πᾶσαν στιγμὴν…— в всяком месте и в каждый миг.

Да, именно так —ἐν παντὶ τόπῳ, умерший тысячу лет назад дательный падеж из под пера полвека лет назад скончавшегося поэта.

Следующая выдержка из главы про язык византийской литературы из свежей The Oxford Handbook of Byzantine Literature.

"Сами византийцы различали разработанные и утонченные литературные языковые модели (Ελληνικά, έλληνες διάλεκτος, ἀνθός, άττικώς) и более простой, нелитературной формой письменной речи (κοινή/κοινῶς, ἰδιῶτις/ἰδιωτικῶς). Они противопоставляли их, чтобы либо подчеркнуть высокое лингвистическое качество своих собственных текстов (например, Анна Комнина), либо извиниться за то, что не соответствуют установленным лингвистическим стандартам (например, Константин VII Багрянородный, Кекавмен). В последнем случае заявленная цель авторов заключалась не в создании "литературы", а просто в предоставлении полезной информации в ясной и понятной форме. Согласно византийской концепции литературы, языковая форма была важнейшим критерием литературности, даже если мы, современные читатели, обнаруживаем (иногда значительные) литературные достоинства в текстах "низкого уровня" (особенно в области агиографии и поэзии).
Для этого разделения на два регистра письменного языка характерно то, что переходы, так называемый μεταφράσεις, из одной формы в другую осуществлялись регулярно. «Транспозиция» простого, нелитературного уровня к литературному достигались, с лингвистической точки зрения, путем добавления тех языковых элементов, которые в определенный момент времени считались характерными для литературного, классицизирующего языка, в то время как тексты, написанные на высоколитературном языке, "де-классифицировались" путем удаления или замены этих же элементов.

В современных исследованиях язык византийских текстов обычно характеризуется одним из следующих терминов: аттический/аттицирующий, классический/классицизирующий, learned, Hochsprache, литературный койнэ (Schriftkoine), просторечный или вульгарный. Как было показано в различных исследованиях, то, что византийцы называли ἀττικὴ γλῶσσα, ἀτθίς, ἀττικῶς почти никогда не согласуется с нашим понятием "аттический", принятый на основе древнегреческой литературы. То же самое справедливо и для "классики" Этих терминов следует избегать. Когда византийцы говорили о ἀτθίς, ἀττικῶς, или ἑλληνικά, ἑλληνὶς διάλεκτος, они имели в виду весь спектр классической и постклассической литературы, как поэзии, так и прозы, часто включая византийскую литературу, написанную на изысканном языке. Поэтому их классицизм, в смысле их высокого почитания и подражания идеализированным образцовым текстам, был классицизмом обобщенным и концептуальным. Определение classicizing или лучше classicized подходит для языка этих текстов, находящегося под влиянием античных образцов. 

 Литературный койнэ" или Schriftkoine, learned language или Hochsprache относится к любой форме письменного языка, которым овладевают через систематическое обучение и в плане морфологии подчинялся правилам из учебника (таким образом, он включает как классифицированный, так и "обычный" письменный язык/литературный койнэ/Schriftkoine). Напротив, термин vernacular используется, как ни странно, и для разговорного языка, и для литературного языка vernacular texts, которые в подавляющем большинстве случаев (также в плане морфологии) основаны на разговорном языке. Следует подчеркнуть, что vernacular как литературный язык нельзя отождествлять с разговорным языком; это был высокохудожественный, отчасти искусственный язык (особенно в отношении лексики). Во избежание недоразумений следует вернуть термин vernacular для литературного языка и использовать "разговорный" (или "димотический") просто в противоположность "письменному" языку. Из-за его негативных коннотаций следует избегать термина "вульгарный".

Языковой регистр или форма конкретного византийского текста определялись различными факторами: образованием и языковыми навыками автора, компетенцией и ожиданиями аудитории, и, что особенно важно, жанром и литературными тенденциями того времени."

Что касается языкового "поведения", то традиционные жанры, унаследованные от древности, сильно отличались от новых. Историография, традиционная риторика и эпистолография были прочно устоявшимися жанрами с античных времен, и византийские писатели демонстрировали свою приверженность традиции, в частности, с помощью highly classicized language. Поэтому историография не демонстрировала сильных стилистических и языковых колебаний (хотя историография XII века была явно более classicized, чем ее аналог X века), тогда как агиографические биографии, созданные в IV веке, стилистически варьировались от чрезвычайно высокого стиля до очень простого, низкого, в зависимости от мастерства автора, возможностей аудитории и т.д. Однако общая тенденция классицизации, начиная с восьмого века, затронула и новые жанры. Так, гимнографический формат довольно популярного κοντάκιον был постепенно вытеснен каноном, который часто был пропитан эрудицией и классицизированным языком (особенно в гимнах, сочиненных Ioannes Damaskenos and Kosmas Melodos). Аналогичный контраст можно наблюдать между хрониками, составленными loannes Malalas, Theophanes Confessor, Symeon Magistros, and Ioannes Zonaras) с течением времени народные элементы постепенно уходили, в то время как классицизирующие элементы все больше включались. Кульминацией этого развития стал сильно олитературенный и мягко классицизированный язык Σύνοψις ίστορική Константина Манассии.

Язык литературы постоянно менялся: он взаимодействовал с живым разговорным языком, подвергался влиянию литературной моды, а иногда реагировал на общие культурные и политические события. Как аттическое движение Второй софистики отражало греческий национализм, так и крайний классицизм второй половины XIII - начала XIV веков, можно сказать, отражал движение Византии назад к славным истокам" непревзойденного (культурного) превосходства.

Во избежание недоразумений, необходимо подчеркнуть, что авторы классицизма находились под глубоким влиянием и вдохновением своего заветного литературного наследия. Но они не подражали ему рабски: Анна Комнина явно не больше намеревалась "копировать" стиль древних, чем Пселл; в конце концов, это был "живой" литературный язык образованных византийцев, и писатели могли свободно использовать весь арсенал традиционных языковых средств в своих сочинениях."

Сегодня «Дигенис Акрит»:

Πῶς τοῦτο κατετόλμησας, δεινότατον θηρίον, καὶ παρεμπόδισας ὁδὸν ἐρωτικής φιλίας;

Как ты посмел сделать это, наистрашнейшее чудище, и преградить путь страстному чувству?

Сюда, после «чудище», поставьте имя любого своего знакомого и наслаждайтесь говорением на средневековом греческом.

Николас Гомес Давила знал об аристократизме почти всё.

Сегодня — Илон Маск. Как тебе такое, Платон?

Название времен современного греческого в различных грамматиках.

Древнегреческий перфект представлял собой синтетическую форму с редупликацией,
новогреческий аналитический перфект - образование вида ἔχω иметь + инфинитив, сочетающая основу аориста с окончанием инфинитива презенса. Да, поклонники Ἀρχαία ἑλληνική γλῶσσα, в современном греческом есть инфинитив, гибель которого вы оплакали.

Термин «инфинитив» восходит к определению латинских грамматиков modus infinitiuus (неопределённое наклонение), в то время как греческое ἀπαρέμφατος (если полностью, то ἡ ἀπαρέμφατος ἔγκλισις) происходит от глагола παρεμφαίνω, который словарь Вейсмана с загадочной игривостью переводит как «показывать притом» и παρεμφατικός соответственно это «определяющий нечто кроме», а ἀπαρέμφατος современные греческие словари определяют на новогреческом же как όχι προσδιοριστικός («не определяющий, устанавливающий»). Когда студент открывает грамматику классического греческого и насчитывает, например, у глагола λύω аж одиннадцать типов инфинитива, то ему имеет смысл сказать, что это богатство уже довольно поздняя стадия развития греческого языка, а не изначальную данность (ну и дежурно напомнить, что этот язык постоянно эволюционирует, а в классическом греческом нет ничего особенного с лингвистической точки зрения, что делало бы его выше всех остальных его видов). Инфинитив начал изменяться в постклассическую эпоху.

The sigmatic and liquid/nasal-stem глаголов активный инфинитив, оканчивающийся в классическом греческом на -αι (напр. παιδεῦσαι, κρῖναι) выработал из себя в койне-периоде новую форму с окончанием — ειν, путём слияния инфинитива футура по аналогии с инфинитивом презенса (последний сохранился в современном греческом в устойчивых выражениях). Затем стали отбрасывать финальное -ν-. Такой аорист инфинитив широко применялся в средневековье и он стал частью аналитического перфекта, как любезно объясняется по-гречески на иллюстрации. Что до перфекта синтетического, то в разговорном языке, судя по всему, он уже слился в аористом во времена Христа, что означает, что скорее всего, в «позднем древнегреческом языке» носители греческого языка в повседневности перфект не использовали, а если и прибегали к нему, то лишь как к декоративной версии аориста, выражающей лишь законченное действие, а не present state.

Сегодня византийский любовный роман 13 века ᾿Αφήγησις Λιβίστρου καὶ Ροδάμνης.

Сам Эрос спустился с небес и убеждает девушку:

Λίβιστρος γῆς λατινικῆς, ρήγας τῆς γῆς Λιβάνδρου, δίχρονον τώρα περιπατεῖ διὰ πόθον ἰδικόν σου, κινδύνους εἶδε φοβεροὺς καὶ ἀνάγκας ὑπεστάθην· καὶ ἀποτουνῦν παράλαβε τὸν πόθον του εἰς τὸν νοῦ σου, ἔπαρον τὴν ἀγάπην του, δουλώθησε εἰς ἐκεῖνον καὶ σὸν τράχηλον ἄκλιτον κλίνε εἰς τὸν ἔρωτάν του, ρίψε το τὸ κενόδοξον, ἄφες τὸ ἠπηρμένον·

«Ливистр из земли латинской, царь страны Ливандра, уже два года странствует ради любви к тебе, он пережил страшные опасности и претерпел множество страданий;
теперь же в разум свой спусти желание к нему, прими его любовь, поработи себя ему
и склони свою негнущуюся шею перед его страстью.
Отбрось свою надменность, оставь высокомерье.»

Короче, Купидон увещевает эллинистку принять ухаживания латиниста, ибо слишком уж много она о себе думает.

Ἀμήν

Notes On Translating Idiomatic Modern Greek by George A Trypanis (1954). Полистать старую книжку перед сном — простые радости. Авторская классификация стилей греческого языка. А что касается старины, то позволю себе крайне субъективное мнение, состоящее в том, что, обычно, поновее учебники — получше, когда речь идёт о преподавании большинства языков, но в отношении греческого у меня, порой, противоположное впечатление.

Если некоторые греческие интеллектуалы - например, кардинал Виссарион — заслужили власть и социальный престиж, то для многих из них, особенно для преподавателей греческого языка, ситуация была иной. Мрачная картина их судеб представлена в письме, которое Константин Ласкарис написал после 1481 года в Мессине своему другу Хуану Пардо:

"Всякий раз, когда я вспоминаю чёрную неблагодарноправителей и возмущение тем, что я преподаю бесплатно, я сожалею об этом и скорее брошусь в каменоломню Филоксена, чем буду вместе с такими правителями. [...] Действительно, я не получил никакой награды ни от своих учеников, ни от правителя: они жалеют калек и слепцов и дают им милостыню, но ненавидят и презирают людей образованных и смеются над поэтами и риторами, как над сумасшедшими.
Греческой культуре не уделялось тут никакого внимания и Гомер был изгнан отовсюду, а Демосфен и Платон были презираемы. [...] Если ты не веришь мне, пусть тебя убедят судьбы некоторых людей. Жадность правителей загнала Теодора, достигшего высшей степени мудрости, в Калабрию и заставила его бесславно умереть (увы!) в Поликастро. Андроникос Каллистос перебрался на Британские острова, где и умер, лишившись друзей. Что касается Франкулиоса, мудрого человека, то я не знаю, где он сейчас находится в Италии. Димитриос был вынужден вернуться в свою страну и служить варварам. Я не упоминаю моего мудрого учителя, Иоанна Аргиропулоса, который живет в бедности в центре Рима, продавая свои книги каждый день"

Ласкарис утверждает, что невежество и отсутствие интереса к греческой культуре при дворе Неаполя вынудили его поселиться в Мессине. Сложна жизнь простого репетитора иностранных языков во все времена.

Сегодня «Одиссея». Ночной пост.

тяжело оставаться на страже, бодрствовать целую ночь

(перевод Шуйского)

ἀνίη καὶ τὸ φυλάσσειν πάννυχον ἐγρήσσοντα
(гомеровский греческий оригинала)

ἀνία καί τό νά φυλάγης
ὁλονυκτίς σέ ἐγρήγορσι

(перевод на Νεοελληνική Κοινή от Κώστας Δούκας)

εἶναι ἀνυπόφορο νὰ ξαγρυπνᾶ να κάποιος ὅλη τὴ νύχτα·

(перевод на Νεοελληνική Κοινή от Δ. Ν. Μαρωνίτης)

κουραστικό κι αυτό, να μένεις επιφυλακή όλη τη νύκτα ξάγρυπνος

(перевод на Νεοελληνική Κοινή от Μανόλης Κ. Χατζηγιακουμής)

В оригинале τὸ φυλάσσειν — инфинитив с артиклем, широко используемый в классическом и пост-классическом греческом, но у Гомера он единственный. В классическом и эллинистическом греческом из уже полно.

Любопытный взгляд на судьбу античного инфинитива высказал более века назад Antonius Jannaris:

«Несмотря на свое удобство, греческий инфинитив, по сравнению со своими двумя родственниками - существительным и финитным глаголом, с самого начала страдал от нескольких серьезных недостатков. Прежде всего, как существительное, он не имел именного склонения, не имел ни падежных окончаний, ни формы множественного числа, и поэтому казался ненормальным и чуждым духу греческого языка, который ни в какое время не допускал существительного без склонений. Затем, как глагол, он был еще более неопределенным, поскольку не обозначал ни числа, ни лица, а часто и точного времени. Теперь, если вспомнить, что определяющим для живой речи, являются стремление к простоте, ясности и выразительности, то в греческом языке эти цели во все времена достигались с помощью флексий, то становится очевидным, что их отсутствие у инфинитива часто делало его непригодным для этой цели. Естественным следствием этого стало то, что уже в римскую эпоху в народной речи стали отказываться от инфинитива и заменять его либо эквивалентными абстрактными существительными (на -μa, -τον, -μós, -σις, -σια), либо склоняемыми наклонениями ( ἵνα с сослагательным, ὅτι с изъявительным). Этот процесс не останавливался и достиг своего завершения византийскую эпоху. Все случаи инфинитива в средневековой речи или новогреческом языке, будь то номинативные или глагольные образования, смахивают на схоластику или литературный маньеризм»

Ситуация, похоже, была сложнее и неоднозначнее (например, в средневековом «Дигенисе Акрите» — 437 инфинитивов, из которых 75 articular, т.е. того типа, который мы видим у Гомера в начале поста, и даже у Роидиса в конце 19 века можно нарыть несколько таких субстантивированных красавцев, впрочем, он архаист), но в интуиции греческого филолога, который говорит о том, что носители языка на определённом этапе ощущали несклоняемый древний инфинитив как негнущийся и неудобный лексический брусок, который уступал в способности выражать тонкие оттенки мысли своим конкурентам, может и есть что-то.

Поначалу хочется возопить: «Как это не гибок инфинитив классического греческого?» Инфинитив обладает природой как существительного, так и глагола. Его свойства «имени» могут быть выведены из того факта, что инфинитив субстантивируется, например, τὸ γράφειν, τοῦ πληρῶσαι, τῷ διδάσκειν. Его глагольные качества можно проиллюстрировать тем, что инфинитив может быть модифицирован наречием (Мф 12:12 καλῶς ποιεῖν), но не прилагательным, принимать дополнение точно так же, как и другие глагольные формы (Мф 6:1 τὴν δικαιοσύνην ὑμῶν μὴ ποιεῖν, ср. μὴ ποιεῖτε τὴν δικαισύνην ὑμῶν), и может показывать наклонение, время и тип действия (λύειν, λύσειν, λῦσαι, λύεσθαι, λελυκέναι, λύεσθαι, λύσασθαι, λέλυσθαι, λελύσεσθαι).

Однако при всей своей гибкости и элегантности, а также способности создавать различные типы предложений и тем самым вносить стилистическое разнообразие, инфинитив, как отметил Jannaris, имел один серьезный недостаток. Гений греческого языка - это его система флексий. Практически все слова, кроме наречий, союзов и причастий, могут быть inflected. Инфинитив не может «флексить» и это, по-видимому, является причиной его постепенного исчезновения. Одной из.

Например, его неспособность дать выразить лицо, время и прочее, то есть его непригодность для ясной и доходчивой коммуникации, приводит к замене его другими формами выражения. Уже в 1-3 веке н.э. он начал отступать в низком и среднем регистрах и заменяться придаточными предложениями и другими вариантами.

Это не значит, что писатели шли своим курсом и плотно использовали архаизмы, вроде оптатива, инфинитива футура и Accusativus cum infinitivo. Они так видели, ибо для многих греков различие Соссюра между синхроническим и диахроническим измерениями языка (и особенно его предпочтение синхронии диахронии) не применимо к их языку.
Начиная с поздней античности, синхроническое использование греческого языка постоянно подвергалось влиянию обращения писателей к материалу принадлежащему к старым его формам.
Что до античных инфинитивов в субстантивированной форме, то они сохранились в новогреческом и поныне: τὸ εἶναι ("being"), τὸ γίγνεσθαι («being», «becoming”), τὸ λέγειν("in the words of"), τὸ γινώσκειν (“knowledge”), τὸ σκέπτεσθαι (“thought, thinking") etc.

В свежеиспечённом фэнтези Three Thousand Years of Longing героиня Тильды Суинтон (она там то ли филолог, то ли историк, я не понял) вызвала джина в виде Идриса Эльбы и пытается, глядя в его чёрную спину, завязать разговор, резонно предполагая, что у демона, просидевшего в бутылке тридцать веков, с современными языками не очень:

— Думаю, что по-английски вы не говорите… Немецкий? нет.

Джин сидит спиной к ней, игнорируя её.

— Ελληνική?

Джин резко поворачивает голову и его ухо заинтересованно дымится:

—Ты говоришь на языке Гомера?

Она: … я учила его в университете.

῎Αλλοτε πάλιν ἀπήντων ἡμιγύμνους Σκλαβηνούς, οἵτινες διητῶντο ὡς οἱ κάλαμοι παρὰ τὰς ὄχθας τῶν ρυάκων, ἀπαιτοῦντες φόρον διαβάσεως παρὰ τῶν ὁδοιπόρων καὶ ρίπτοντες εἰς τὸ ὕδωρ τοὺς δυστροποῦντας.

Иногда случалось им встречать полуголых славян, обитавших, как камыши, на берегах рек и вымогавших со странников дань за проезд, бросая в воду непокорных.

Эммануил Роидис.

На фото — собрание сочинений блестящего греческий архаиста.