Что делать? Дело. Жила в прошлом веке такая Мария Ефимовна Сергеенко, филолог-классик, в блокадном Ленинграде сидя, от голода и холода загибаясь, «Исповедь» Августина перевела с латыни. Без шансов на публикацию в то время, чисто для себя. Умерла лишь в 1987, дожив до 96 лет. Кстати, перевод спустя тридцать три года после окончания таки опубликовали.

Сослагательное наклонение прошедшего времени, или вторичное сослагательное наклонение, условно называется оптативом - термин, предложенный древними грамматистами, исходя из того, что в их время это грамматическая форма оптатива сохранилось только как средство выражения желания. Определения «прошедшее» и «вторичное» связаны с известной классификацией тенсов, где шести простых времен настоящее, будущее и перфект называются первичными (или основными), а имперфект, аорист и плюсквамперфект - вторичными или историческими (также прошедшими) временами. Первичные времена служат основой для образования вторичных времен. Отсюда и идея, что технически желательное наклонение это сослагательное в прошедшем и несколько тоньше, слабее и дальше от реальности.

Так вот, когда мы говорим, что «оптатив умер», мы подразумеваем, что некая синтетическая форма глагола в античности перестала выражать смысл оптатива и более не могла выполнять эту функцию. Содержание выветрилось и остались лишь оболочки слов. Но греческий язык нашёл другие формы выражения, ибо живой язык обновляется, подобно змее сбрасывая старую кожу.

Оптатив, также называемый subjunctive of the past и secondary subjunctive, выражает желание, возможность или служит для осторожного утверждения и обычно встречается в придаточном предложении, зависящем от глагола прошедшего времени в главном.

Ныне принято думать, что из разговорного языка это наклонение исчезло в течение последних трех дохристианских веков. В письменном языке он сохранился лишь в нескольких устоявшихся фразах. Аттический автор примерно середины четвертого века до нашей эры использовал оптативный способ примерно в семь раз чаще, чем, например, ученый историк Полибий, писавший примерно двести лет спустя.

Итоговый счёт, сформулированный лингвистически сухо, звучит для оптатива не слишком обнадеживающе — он исчез как отдельная грамматическая категория довольно рано и со II в. до н.э. он был замещён, за исключением устойчивых выражений, сослагательным наклонением, индикативом и модальными глаголами. Разного рода аттикисты после погоды не делали, хотя и были полубогами греческого языка.

Из, приблизительно, 28 000 глаголов Нового Завета лишь 68 оптативов. А сослагательных целых 1858. В Септуагинте же, которая много объёмнее Нового Завета оптативов всего 80.

Но это не касается аттикистов, как античных, так и средневековых, которые использовали оптатив, если считали нужным, например:

εἴης εὐδαιμόνως ἔχων καὶ ἡμᾶς ἐν μέρει μνήμης ἀεὶ τιθέμενος{будь же счастлив и пусть же мы навсегда останемся в твоей памяти}

Отличный оборот для вашей переписки из под пера ромейского интеллектуала. Михаил Хониат, митрополит Афин до 1204 года, щегольски комбинирует оптатив глагола «быть»(εἴης) , в наклонении, свидетельство о смерти которого греческому языку выдали на руки более тысячи лет до этого, с причастиями ἔχων и τιθέμενος.

Хониат высказывался весьма критически о качестве греческого языка тогдашних афинян, а о западных соседях отзывался так: «скорее осел восчувствует к звуку лиры, а навозный жук к духам, чем латиняне поймут гармонию и прелесть греческого языка».
Суровый дядька, но сноб и болел под конец жизни сильно.

Ну и история в заключение. Никита Виссарионович Шебалин (1938—1995), кандидат филологических наук, преподаватель кафедры классической филологии ЛГУ–СПбГУ в 1961—1995 гг., отличался глубокой образованностью и имел огромный педагогический опыт. Как-то молодые коллеги набрались смелости и подошли к Шебалину: «Никита Виссарионович, — попросили они, — расскажите, пожалуйста, как вы даете студентам греческий оптатив, — такая сложная тема». — «Знаете, — ответил Шебалин, — до оптатива я обычно не дохожу».

Καὶ μή μοί τις ἐπιτιμήσῃ τῆς τοιαύτης τῶν ἡμετέρων καταδρομῆς· οὐ γὰρ ἐπὶ λοιδορίᾳ τούτων ἁπλῶς καὶ ἀτιμίᾳ ψευδόμενος γέγραφα, ἀλλ᾽ ἐπὶ ἐλέγχῳ τῶν κακῶς πραττομένων — Пусть никто не упрекает меня за столь критическое отношение к нашему народу. Ибо я написал эти слова не для того, чтобы обесчестить и очернить их ложью, а для того, чтобы исправить порочные практики.

Византийский историк и правовед XI века Михаил Атталиатис.

P.S. Праздный социолингвистический вопрос, считал ли народ «своим» историка, пишущего в позднем Средневековье с синтетическим перфектом?

(голосом Никулина из «Кавказской пленницы»): Это, как его, прескриптивизм!

"Нашей преподавательницей грамматики была Жюстина Севериновна Покровская. Читать Ксенофонта мы тоже начали с ней. В одной группе со мной учился муж ее дочери, а сама Наташа — на том же курсе, что мы, только на другом отделении—западном. Это, конечно, сближало Ж. С. с ее молодыми слушателями, но главным источником тепла, согревавшего наши отношения, были, конечно, не эти семейные обстоятельства, а живой нрав, душевная откры­тость, замечательно сочетавшаяся с воспитанностью, искренность Жюстины, как мы, — разумеется, за глаза, — фамильярно-любов­но называли ее. Жюстина Севериновна была француженкой, она выросла и училась в Москве, а фамилию получила от мужа, акаде­ мика M . М. Покровского. В те годы, о которых я рассказываю, она уже была вдовой, немолодой женщиной, но в ее манерах, особенно в манере говорить, в быстрой, но четкой речи, где слова словно бы слиты в блоки, сохранялось, при всей московской чистоте про­ изношения, что-то неопределимо французское. Это неопределимо французское, идущее, наверное, от глубокой старины, от времен еще, может быть, кровопролитной вражды между Англией и Францией, позабавило меня и в одной ее реплике, которая потому, ве­роятно, и запомнилась, что в ее снисходительной насмешливости мелькнула Франция.
Урок греческого проходил в клетушке, отделенной от сосед­ней клетушки фанерной перегородкой, за которой шел урок анг­лийского языка. Фанера не создавала акустической изоляции, а у англичанки был зычный голос, и, устав от борьбы с ним, Жюстина Севериновна, пожав плечами, развела руки, подмигнула нам и сказала:
— Давайте помолчим, подождем, пока она не проглотит все свои гласные, а потом продолжим.
На мысль о Франции меня наводила и внешность Ж. С. Я знаю, что наши суждения о сходстве или несходстве человеческих лиц очень субъективны, как и вообще наши ассоциации. Может быть, я ошибаюсь, но ее лицо почему-то всегда напоминало мне портрет Анатоля Франса, еще не старого, не седого. По разрезу глаз, по фор­ме носа она могла бы сойти за его близкую родственницу. Как-то перед началом урока она с волнением и юмором рассказала нам о происшествии, только что случившемся с нею в вагоне трамвая. Она ехала вместе со своей старой матерью, и говорили они между собой, как всегда, по-французски. Кто-то из пассажиров сделал им замеча­ние: мол, в общественном транспорте следует говорить по-русски. Ж. С. возразила, что в России (она так и сказала — «в России», не в «Советском Союзе») нет такого закона, который запрещал бы говорить по-французски в трамвае. Ей ответили:
— Знаем мы, что это за французский.

Ее высказывания на темы дня (замечу: во второй половине со­роковых годов) вообще отличались прямотой, но в прямоте Жюстины не было ни тени щегольства смелостью, ни того, что позже называлось диссидентством, в ней чувствовались природный либе­рализм, непоколебимая вера в здравый смысл, мешающая видеть враждебную здравому смыслу реальность, грубо говоря — отста­лость от времени, отсталость, которая в одних случаях раздражает, а в других, наоборот, вызывает сочувствие."

Соломон Апт.

Древнегреческий язык отличал аорист, чья основа имела семантику завершенного действия, показанного как неделимое целое, с началом и концом, где фокус внимания говорящего был на самом событии, имевшем место ранее момента речи и перфект, констатирующий наличие некоего состояния в сам момент речи, на котором фокусируется говорящий, сложившегося как результат завершения некого действия в прошлом. Аорист — прошедшее время, перфект — настоящее. Потом пришли римские времена, койнезация и прежняя tense система стала слегка ржаветь. В этот период прошедшее время еще существует как тип, но путается по значению с аористом, а современный перфект еще не создан (до него ещё более тысячи лет). Перфект и аорист стали потихоньку сливаться воедино.

В конце первого века Аммоний, грамматик и лексикограф, живший в первом веке нашей эры в Александрии Аммоний знает, что между двумя «временами» есть разница, но в попытке определить ее, он утверждает противоположное тому, что можно было бы ожидать от современной грамматики классического греческого: Ἀπέθανε καί τέθνηκε διαφέρει· ἀπέθανε μέν νῦν, τέθνηκε δέ πάλαι. (Ἀπέθανε (аорист) и τέθνηκε (перфект) отличаются, первое — «сейчас», второе — «давно»). Иначе, говоря, у него всё наоборот! Очевидно, что значение перфекта "настоящий результат прошлого действия" больше не ощущается, потому что Аммоний не видит в этом случае ничего, кроме прошлого действия. Конечно, тут играет роль и, возможно, «запутывает» Аммония лексическое значение глагола «умирать», где прагматически, если человек умер в прошлом, то «результат» в виде смерти объективно существует и в момент речи, но видо-временная система языка это, скорее, как события представляются говорящим в речи и в его сознании, а не объективные физические параметры этих событий. И тут, похоже, граница между аористом и перфектом в сознании носителей языка уже начинает стираться. И через пару-тройку веков старый перфект станет уже больше стилистическим украшением, нежели отдельной глагольной формой со своей семантикой.

"Греческий А.Ф. вел с одинаковой подробностью на всех уровнях от правил чередования, ударения, склонения и спряжения до строя фразы и этимологии. Технические детали, «рассчитанные на зубрежку», не страдали. Он уделял им столько усилий, сколько надо. «У меня выработался метод затверживания», говорил он. Каждый из уровней нес в его преподавании полноценный дух языка, поэтому А.Ф. легко и естественно переходил к замечаниям большого размаха.

Порядок слов в греческом очень сложный...

В старых языках есть аромат! Роскошно! Музыка!..

А.Ф. объясняет второе склонение в греческом. Формы склонения не правило, это факт языка. Правило что-то обобщает, а тут ведь никакого обобщения нет, есть просто требование говорить именно так, а не иначе!

На упоминавшихся выше аспирантских занятиях каждая древнегреческая форма выступала у А.Ф. помимо своего смысла сама по себе уютной и надежной как горы, море или вечная идея. Платоническая идея, которую Лосев определял как «связку отношений, пучок структур», была подвижной. Статику Лосев приписывал скорее латинскому языку, строй которого сравнивал с порядком легиона перед боем...
А.Ф. внимательно слушал и потом рассказывал о своем учителе греческого Соболевском, смешно подражая его щепетильной манере говорить: «Я вам очень рекомендую читать словарь. Вот я был на юге, на пляже, и читал словарь. Очень интересно. Гораздо интереснее, чем читать роман! Гораздо больше неожиданностей». Конечно это так, добавил Алексей Федорович. Соболевский прав. Ведь фактический язык чудеса какие штуки выкидывает. Сплошная акробатика. Вот например читаешь словарную статью, и что только там не попадается. Иногда непонятно, с какой формой мы имеем дело. В учебной грамматике, в таблицах парадигм всё конечно ясно, но ведь язык ни с какими нормами не считается. Невозможно определить иногда, какой падеж реально стоит в тексте"

В.В. Бибихин "Алексей Федорович Лосев"

Сегодня «Дигенис Акрит». Про любовь.

Οὕτως δοῦλος πᾶς ὁ ἐρῶν τοῦ ἔρωτος ὑπάρχει· ἔστι γὰρ οὗτος δικαστὴς βασανίζων καρδίας τῶν μὴ τηρούντων ἀκριβῶς τὰς ὁδοὺς τῆς ἀγάπης — Таким образом, каждый влюбленный - раб Эроса, ибо Эрос - это судья, который терзает сердца тех, кто не следует правильно путями любви.

Язык этой средневековой поэмы, для изучавших древнегреческий проблем не представляет, что до соотношения его с разговорным языком того времени, то это сложный вопрос, Линос Политис в своей «Истории современной греческой литературы» высказывает мнение, что «версия Гроттаферраты наиболее близка к оригиналу; ее язык, хотя по существу архаизированный, очень близок к разговорному языку того времени, со многими, естественно, элементами высокого литературного стиля».

Лингвист Волошинов видел причину склонности лингвистики вообще, и современной ему теории (Соссюра) в особенности, к “абстрактному объективизму” в том, что лингвистика как дисциплина выросла из практики составления грамматик “мертвых языков”. (В. Н. Волошинов, Марксизм и философия языка. Основы социального метода в науке о языке, Л., 1927; ч. II, гл. 1: “Два направления философско-лингвистической мысли”). В современной критике структурализма эту идею развивает Кристева, объявляющая господствующий подход к языку, в свойственной ей стилистической манере, не чем иным, как собранием идей “архивистов, археологов и некрофилов”. (Julia Kristeva, La revolution du langage poeti-que, Paris: Seuil, 1974, введение: “Пролегомены”). Греческий язык живой и этот путь мертвящих абстракций - не наш, хоть грамматику и структуры мы очень любим.

"И до сих пор загадкою кажется образ Иннокентия Анненского. В эпоху, когда школа походила на департамент, когда был мерзок самый звук греческого языка, он сумел, не нарушая виц-мундирного строя, застегнутый и горделивый, внести в сушь гимназической учебы нечто от Парнаса, и лучи его эллинизма убивали бациллы скуки. Но даже не в этой филологической "палестре" его заслуга, и не в том, что пытались гимназисты постигнуть античную трагедию, и не в прекрасной речи в Китайском театре на пушкинском празднике 1899 года: значение Анненского в том, что звал он "к таким нежданным и певучим бредням", к таким "пленительным и странным" мечтаниям, с которыми не сравнится никакая педагогическая "польза"... Из греческой грамматики он делал поэму.

    "<...> В поэзии Анненского нашел тончайшее истолкование царскосельский пейзаж или, вернее, особый комплекс образов и настроений, связанных с Царским Селом. До него это был пейзаж неоклассический и отчасти романтический, он же окрасил его в какие-то прерафаэлитовские тона, окутал его какой-то дымчатой истомой, сохранив, однако, всю чистоту и свежесть красок. У него редко встречается перечисление памятников, названий и вообще конкретных признаков царскосельского пейзажа, но нечто "царскосельское" разлито в большинстве его стихов. Эту особенность Анненского можно понять и почувствовать только подолгу живя в Царском, подолгу дыша воздухом этого города, пропитанным "тонким ядом воспоминанья"

Анненский глазами Э.Ф. Голлербаха.

Чередуйте греческий с чтением партитур, может и бытие организуется.

Обратите внимание на место издания, в то время в Городе греческий и французский были среди основных «рабочих».

Сегодня «Илиада»:

τῷ σ᾽ αὖ νῦν οΐω ἀποτεισέμεν ὅσσα ἔοργας.
(гомеровский греческий оригинала)

Τώρα λοιπόν νομίζω ὅτι θά μοῦ πληρώσης ὅσα μοῦ ἔκαμες

(•перевод на Νεοελληνική Κοινή от Κώστας Δούκας)


Μα ήρθε η στιγμή που τα όσα μού 'καμες θαρρώ θα ξεπλερώσεις!
(перевод на Νεοελληνική Κοινή от Νίκος Καζαντζάκης)

Ты причинила мне боль и за это теперь мне заплатишь!
(перевод Шуйского)

В оригинале глагол ἔοργας – перфект от поэтического ἔρδω (делать, совершать) и делает отсылку к прошлому событию, результат которого имеет актуальность для говорящего на момент речи. То, что само действие (причинение боли) все-таки прошлое, то в поздних переводах на новогреческий его можно передать через аорист ἔκαμες без особого изменения значения.

В истории духа не может быть резких и строгих временных границ. Дух, а точнее язык, знает только постепенное изменение. Тут лучше избегать термина «развитие», наводящее на мысль о некой цели и объективных законах, что неизменно ведут язык к этой цели. Лучше всех об этом высказался Бодуэн де Куртенэ: другой («... Язык как общественное явление раз вития не имеет и иметь не может. Он может иметь только историю»). За более чем три тысячи лет существования греческого языка в нем не было революций, ни внезапных остановок, хотя некоторым языковедам и хотелось бы разделить историю греческого языка на непроницаемые отсеки и различные «греческие языки». Тем не менее, на протяжении долгой его истории мы можем осторожно выделить определенные тенденции и изменения на различных языковых уровнях, которые показывают, что язык изменился или начал меняться. Периодизаций немало и все они несовершенны, главным образом потому, что положить в её основу некий лингвистический критерий сложно, так как эти изменения очень постепенны и текучи. Приведём несколько:

Одна из периодизаций (от Chrys Caragounis) на иллюстрации.

Еще одна от другого грека (Γεώργιος Χρ. Σακελλαριάδης)

Αρχαία — с 15 века до н.э. по 330 год до н.э.

Αλεξανδρινή Κοινή — 330 г. до н.э. по 330 г. н.э. В целом, «александрийская койне», как красиво зовут её греки, просуществовала до времен Юстиниана, то есть до 600 года нашей эры.

Μεσαιωνικής — 3 го или 6 века года нашей эры до 18-го века нашей эры. Многие делят этот долгий период на два периода: византийский период, с 3 или 6 века нашей эры до 1453 года, и пост-византийский период, с 1453 по 18 век нашей эры.

Νεοελληνικής — с 19 века до сегодняшнего дня.

Третья (от Robert Crellin):

Микенский период (1400-1200 гг. до н.э.) архаический (охватывает эпические поэмы Гомера, записанные после восстановления письменности в C8/7 г. до н.э., но возникшие из гораздо более древней традиции устной поэзии, восходящей к бронзовому веку;

Классический греческий(C5-C4 до н.э.)

Постклассический (C3-й - C4-й вв. до н.э. - 6-й вв. н.э.)

И наконец, определение «постклассиче кий греческий (Ἡ μετακλασική ἑλληνικὴ) имеет и ещё более широкое определение (Rafiyenko and ISeržant) «вся совокупность устных и письменных разновидностей периода с 323 года до н.э. до 1453 года н.э.»
Этот период начинается с возвышения койне (Κοινὴ Ἑλληνική) во время распространения эллинизма в период македонского империализма и включает в себя более поздние римский и византийский периоды, выходящие за койне-период в принятом понимании. Затем начинается новогреческий (Νεοελληνική), в своей ранней стадии. При этом традиционный термин "древнегреческий" (Ἀρχαία Ἑλληνικὴ) применяется к периоду от Гомера до "конца койне", которое "кончается" где-то в ранневизантийский период

Более дифференцированный вариант названия разных частей известного учебника, в зависимости от характера движения одного афинского фермера.

Стоящая внимания страница из уже классической монографии «The phonemic system of the Attic dialect, 400-340 B.C by Teodorsson (далее его текст в кавычках, я же позволю себе лишь пару скромных маргиналий)

«Однако, тот очевидный факт, что язык может функционировать как с помощью фонематической или графической, так и любой другой системы, заставляет нас усомниться в том, что понятие "мертвый язык" можно считать адекватным, как его определяет Л. Ельмслев: "Под мертвым языком мы понимаем состояние языка, при котором произношение и, соответственно, фонетическая система остаются предположительными, гипотетическими...".

Тут Ельмслев даёт самое узкое и несколько необычное определение мёртвого языка из тех, что мне встречались, используя в качестве критерия гипотетичность произношения, не говоря прямо о критерии неиспользуемости подобного произношения нынешними носителями языка, что, конечно, при его определении является подразумеваемым, ибо если точное произношения неизвестно, проще говоря нет аудиозаписей того периода, то и знать совершенно точно, говорим ли мы с произношением того периода, невозможно и нам доступны лишь реконструкции, которые являются лишь более или менее правдоподобными гипотезами. Однако, критерий, Хемслева, где язык мёртв, так как фонетическая форма его бытия умерла, так как она неизвестна, не совсем удовлетворителен в тех случаях, когда мы знаем, как звучал язык, но так ныне уже не говорят, допустим нам доступны записи носителей того или иного языка, но так их уже не произносят, т.е. есть записи этак 150 летней давности, но так никто не говорит и следовательно, по критерию Ельмслева он жив, а по критерию используемости ныне — нет.

"Когда мы видим, что функция языка не зависит от существования фонематической системы, так же как и от существования графической системы, становится очевидным, что язык не следует называть "мертвым" до тех пор, пока его пользователи могут общаться с помощью одной из существующих систем проявления этого языка"

Это логично, если есть знаковая система и с помощью неё передаётся информация, то это может быть жестовый язык глухонемых, историческая хроника на аттическом диалекте или разговор двух энтузиастов "живой латыни" о погоде, то этот язык не мёртв, а все эти признаки, вроде "это должен быть родной язык, воспринимаемый от родителей естественным путём" (господа, давайте посмотрим правде в глаза, ваш русский язык, которым вы пользуетесь, чтобы прочитать это, а я чтобы написать, не "воспринят естественным путем", а является продуктом многолетней социализации в школе, универе и многих прочих местах, которые связаны с напряжённым обучением, а никак не само собой прилипшим навыком), также лингвистически слабыми являются критерии "на нём говорят" (на нём могут писать и этого достаточно, так как ни одна система функционирования языка не "лучше " другой и устная и письменная формы его равны), ни регистр, т.е. тезис "живой язык" это неформальный разговорный, а, например, письма византийца на аттическом диалекте, который адресат мог прочитать и даже, по некоторым свидетельствам, говорить подобным высоким стилем в определенных ситуациях, в которых этот стиль был уместен, это, мол, "мертвый", простите к лингвистике имеет мало отношения. Димотика не хуже кафаревусы и наоборот, одни коммуникативные ситуации не "хуже " других, знаковая система работает, информацию переносит, а остальное лирика и прочие социальные конвенции. Однако, это не значит, что древнегреческий язык «жив» в том смысле, что если сейчас писать некие тексты, даже успешно имитируя древнегреческую грамматику и лексику, то вы пишете на «древнегреческом». Это невозможно, т.к. язык это не совокупность форм, а то, что происходит в головах и между ними посредством этих языковых форм в определённом месте и времени, иначе говоря, древнегреческий язык мог быть только в Античности, а сейчас может быть New-Ancient Greek, т.е. современный язык использующий античные языковые формы.

Эти языковые формы функционируют в совершенно иной языковой среде и мы не древние греки и в этом смысле «древнегреческий язык древних греков», тот самый аутентичный, мёртв и на нем нельзя сегодня говорить или писать и дело тут не в успешном следовании грамматическим правилам, а в том, что в одну реку нельзя войти дважды, а всё остальное фантазии любителей ролевых игр, к лингвистике имеющие мало отношения.

Вернёмся к тексту:

"Следовательно, я хотел бы предложить новое понятие "мертвого" языка со следующим определением:

—Язык является мертвым, если он не проявляет себя ни одной функционирующей лингвистической системой.

Если мы примем это определение, мы сможем назвать живыми языки, функционирующие только посредством графических систем, такие как латынь и древнегреческий, точно так же, как мы называем живыми современные языки, даже если они не имеют графических систем и функционируют только посредством своих фонемных систем. С другой стороны, мы с полным правом могли бы назвать такой язык, как минойский, мертвым языком, поскольку его графическая система (linear А) не даёт нам информации как читаемый текст, а посему мертва."

Сегодня «Илиада»:

ταῦτ᾽ αἰνῶς δείδοικα κατὰ φρένα
(гомеровский греческий оригинала)

Γι' αὐτά τρομερό δέος μέ πιάνει κατά φρένα
(перевод на Νεοελληνική Κοινή от Κώστας Δούκας)

Φόβος τρανός κρατάει τα φρένα μου,
(перевод на Νεοελληνική Κοινή от Νίκος Καζαντζάκης)

Сильно тревожится сердце моё.
(перевод Шуйского)

В оригинале δείδοικα — это перфект описывающий состояние говорящего в момент речи, кстати, большинство перфектов архаического греческого (т.е. ранее 5 в.д.н.э) были подобными resultative, описывая с непереходными глаголами состояние подлежащего, противопоставляя их anterior perfect, где completed past situations, but with relevance to the present/ завершенные события прошлого, но актуальные в настоящем.

ἄλλῃ καὶ ἄλλῃ προσέπιπτον — они атаковали тут и там (Флавий Арриан «Поход Александра»)

внимания стоит выражение ἄλλῃ καὶ ἄλλῃ — тут и там, там и сям, в разных местах.