Михаил Мейлах (Страсбург–Санкт-Петербург)
«Филологические воспоминания о Софии Викторовне Поляковой»
"В первое же воскресенье я отправился в Сосново и по указанному адресу нашел дом, принадлежавший, как оказалось, гениному университетскому преподавателю — античнице и византинистке Софии Викторовне Поляковой.
Я стал приезжать в Сосново каждое воскресенье, а с началом занятий стал посещать С. В. и в городе. Вскоре мне страстно захотелось учиться у С. В. древнегреческому языку, несмотря на то что Гена предупреждал меня, что в течение первого года заниматься придется по шесть часов в день.
Выслушав мою просьбу — обучаться у нее греческому, С. В. распорядилась в своей экстравагантной манере, присоединив меня к начинающей группе историков, состоявшей всего из двух студентов: Гелиана Прохорова, впоследствии исследователя древнерусской литературы, и девушки, которой греческий никак не давался, и когда она вскоре к собственному и всеобщему удовлетворению перешла на англистику, мы с Гелианом остались вдвоем (он, вероятно, предпочел бы полностью иметь С. В. в своем распоряжении, на что у него были все права). Разрешения включить меня в эту группу С. В. ни у кого не спрашивала, а я тем более.
Занятия начинались с поисков помещения — на филфаке наши занятия не были предусмотрены, а перебираться всего на два часа на Исторический факультет было некогда. Мы обходили длинные коридоры, постоянно натыкаясь то на «увечных» (преподаватели разных форм марксизма были сплошь калеками), то на невозможного профессора советской литературы, которого С. В. стала по этой причине называть «мой друг Тотубалин», потом обходили «катакомбы» на факультетском дворе (недавно я обнаружил, что это шутливое название стало официальным и увековечено специальной вывеской). Наконец, мы находили свободную аудиторию. С. В. закуривала «Беломор» (разрешалось курить и нам), и мы принимались за чтение заданного отрывка и упражнений, после чего С. В. давала нам очередной грамматический материал и очередные задания. Учебников она не признавала, и мы переписывали парадигмы, которые она писала своим круглым почерком на доске, давая попутно пояснения из области исторической грамматики, что было, несомненно, полезнее, чем если бы мы их выучивали по учебнику Соболевского, в котором начинающим ориентироваться трудно. (С той же системой изустного преподавания грамматики, имеющего традиционные корни, я столкнулся впоследствии на кафедре семитологии Восточного факультета, где факультативно учился во время аспирантуры, потом — начав изучать с одним очень необычным преподавателем санскрит). И тексты — отрывки из авторов, искусно увязанные с грамматическими сюжетами, и упражнения, когда-то давно были переписаны самой С. В. от руки — ее любимыми фиолетовыми чернилами на листках линованной тетрадной бумаги. Это придавало занятиям дополнительную прелесть, но создавало известные трудности, так как мы с Гелианом должны были, выполнив задание (что требовало немало времени), успеть их друг другу передать, — множительная техника в советские годы хотя и существовала, но строго контролировалась. О том, чтобы потерять те листочки, нельзя было и думать, и мы привыкли к ним относиться чуть ли не как к папирусам. Все это, а в особенности несравненный юмор С. В., даже пропедевтический курс греческой грамматики превращали в увлекательное занятие; при этом она была исключительно строга, а о списывании или каких-нибудь шпаргалках на контрольных работах не могло быть и речи. Экзамены я сдавал на классическом отделении, но окончательно туда переходить мне не советовал В. М. Жирмунский, говоря, что после ухода в Институт языкознания И. М. Тронского крупных ученых там не осталось. Но не было их и на романском отделении, где я продолжал учиться (хотя превосходные педагоги были и там, и там). Подлинной же причиной, почему Виктор Максимович не хотел, чтобы я с романского отделения уходил на классическое, была та, что он уже тогда замысливал сделать из меня провансалиста с целью возродить эту область, угасшую с уходом В. Ф. Шишмарева и А. А. Смирнова.
С. В.
«Филологические воспоминания о Софии Викторовне Поляковой»
"В первое же воскресенье я отправился в Сосново и по указанному адресу нашел дом, принадлежавший, как оказалось, гениному университетскому преподавателю — античнице и византинистке Софии Викторовне Поляковой.
Я стал приезжать в Сосново каждое воскресенье, а с началом занятий стал посещать С. В. и в городе. Вскоре мне страстно захотелось учиться у С. В. древнегреческому языку, несмотря на то что Гена предупреждал меня, что в течение первого года заниматься придется по шесть часов в день.
Выслушав мою просьбу — обучаться у нее греческому, С. В. распорядилась в своей экстравагантной манере, присоединив меня к начинающей группе историков, состоявшей всего из двух студентов: Гелиана Прохорова, впоследствии исследователя древнерусской литературы, и девушки, которой греческий никак не давался, и когда она вскоре к собственному и всеобщему удовлетворению перешла на англистику, мы с Гелианом остались вдвоем (он, вероятно, предпочел бы полностью иметь С. В. в своем распоряжении, на что у него были все права). Разрешения включить меня в эту группу С. В. ни у кого не спрашивала, а я тем более.
Занятия начинались с поисков помещения — на филфаке наши занятия не были предусмотрены, а перебираться всего на два часа на Исторический факультет было некогда. Мы обходили длинные коридоры, постоянно натыкаясь то на «увечных» (преподаватели разных форм марксизма были сплошь калеками), то на невозможного профессора советской литературы, которого С. В. стала по этой причине называть «мой друг Тотубалин», потом обходили «катакомбы» на факультетском дворе (недавно я обнаружил, что это шутливое название стало официальным и увековечено специальной вывеской). Наконец, мы находили свободную аудиторию. С. В. закуривала «Беломор» (разрешалось курить и нам), и мы принимались за чтение заданного отрывка и упражнений, после чего С. В. давала нам очередной грамматический материал и очередные задания. Учебников она не признавала, и мы переписывали парадигмы, которые она писала своим круглым почерком на доске, давая попутно пояснения из области исторической грамматики, что было, несомненно, полезнее, чем если бы мы их выучивали по учебнику Соболевского, в котором начинающим ориентироваться трудно. (С той же системой изустного преподавания грамматики, имеющего традиционные корни, я столкнулся впоследствии на кафедре семитологии Восточного факультета, где факультативно учился во время аспирантуры, потом — начав изучать с одним очень необычным преподавателем санскрит). И тексты — отрывки из авторов, искусно увязанные с грамматическими сюжетами, и упражнения, когда-то давно были переписаны самой С. В. от руки — ее любимыми фиолетовыми чернилами на листках линованной тетрадной бумаги. Это придавало занятиям дополнительную прелесть, но создавало известные трудности, так как мы с Гелианом должны были, выполнив задание (что требовало немало времени), успеть их друг другу передать, — множительная техника в советские годы хотя и существовала, но строго контролировалась. О том, чтобы потерять те листочки, нельзя было и думать, и мы привыкли к ним относиться чуть ли не как к папирусам. Все это, а в особенности несравненный юмор С. В., даже пропедевтический курс греческой грамматики превращали в увлекательное занятие; при этом она была исключительно строга, а о списывании или каких-нибудь шпаргалках на контрольных работах не могло быть и речи. Экзамены я сдавал на классическом отделении, но окончательно туда переходить мне не советовал В. М. Жирмунский, говоря, что после ухода в Институт языкознания И. М. Тронского крупных ученых там не осталось. Но не было их и на романском отделении, где я продолжал учиться (хотя превосходные педагоги были и там, и там). Подлинной же причиной, почему Виктор Максимович не хотел, чтобы я с романского отделения уходил на классическое, была та, что он уже тогда замысливал сделать из меня провансалиста с целью возродить эту область, угасшую с уходом В. Ф. Шишмарева и А. А. Смирнова.
С. В.
❤9
учила нас филологическому подходу к тексту, который начинается с поиска предиката и грамматического анализа фразы, и категорически запрещала переводить текст по-любительски — «слово за слово». С Геной мы начали обмениваться шутливыми письмами на греческом языке, при этом я пользовался составленным в прошлом веке русско-древнегреческим словарем Синайского с выбором слов настолько диким, что томик этот мог служить патентованным средством от плохого настроения — достаточно было его открыть на любой странице, чтобы обеспечить себе сеанс гомерического смеха (помню оттуда слово «взлизы» — зачесы редких волос на голове лысеющего человека, для передачи которого автор создал причудливый греческий неологизм).
На следующий год, поскольку Гелиану требовалось прочитать для его дипломной работы трехтомную «Историю» императора Иоанна Кантакузена (с чьими потомками я спустя несколько десятилетий по- знакомился в Париже), мы вместо ксенофонтова «Анабасиса», к которому плавно подводил пропедевтический курс, погрузились в дебри и византийских дворцовых интриг, и труднейшего текста. Кантакузена мы разгрызали, кажется, весь следующий год; одновременно, чтобы читать греческих авторов, я ходил на занятия классического отделения где занимался с по-своему замечательными филологами — Доватуром, Боровским, Зайцевым. Закончил я свое классическое образование уже в бытность в аспирантуре, у И. М. Тронского: здесь чтение текстов начиналось с этимологии каждого слова, а заканчивалось разбором историко-литературных, мифологических и культурно-исторических моментов.
Пока я учился у С. В., она иногда проводила занятия у себя дома на Казанской улице (тогда — улица Плеханова), в квартире, которую делила с И. В. Феленковской, филологом-классиком по образованию, преподававшей, однако, немецкий язык, которым тут же начала со мной заниматься и она.
Заканчивая эти заметки, я вспоминаю годы дружбы с «бабой Соней» — от первой встречи в Соснове, наших занятий и бесчисленных вечеров, проведенных на ее кухне, и до последних лет, когда за нею, больной, трогательно ухаживала Лилия Леонидовна, а та принимала меня, лежа в постели. Я снова слышу, как своим низким голосом она произносит названия греческих парадигм, о чем-то рассказывает, читает стихи или просто говорит — Послушайте, Миня, что Вам говорит Ваша старая Баба..."
На следующий год, поскольку Гелиану требовалось прочитать для его дипломной работы трехтомную «Историю» императора Иоанна Кантакузена (с чьими потомками я спустя несколько десятилетий по- знакомился в Париже), мы вместо ксенофонтова «Анабасиса», к которому плавно подводил пропедевтический курс, погрузились в дебри и византийских дворцовых интриг, и труднейшего текста. Кантакузена мы разгрызали, кажется, весь следующий год; одновременно, чтобы читать греческих авторов, я ходил на занятия классического отделения где занимался с по-своему замечательными филологами — Доватуром, Боровским, Зайцевым. Закончил я свое классическое образование уже в бытность в аспирантуре, у И. М. Тронского: здесь чтение текстов начиналось с этимологии каждого слова, а заканчивалось разбором историко-литературных, мифологических и культурно-исторических моментов.
Пока я учился у С. В., она иногда проводила занятия у себя дома на Казанской улице (тогда — улица Плеханова), в квартире, которую делила с И. В. Феленковской, филологом-классиком по образованию, преподававшей, однако, немецкий язык, которым тут же начала со мной заниматься и она.
Заканчивая эти заметки, я вспоминаю годы дружбы с «бабой Соней» — от первой встречи в Соснове, наших занятий и бесчисленных вечеров, проведенных на ее кухне, и до последних лет, когда за нею, больной, трогательно ухаживала Лилия Леонидовна, а та принимала меня, лежа в постели. Я снова слышу, как своим низким голосом она произносит названия греческих парадигм, о чем-то рассказывает, читает стихи или просто говорит — Послушайте, Миня, что Вам говорит Ваша старая Баба..."
❤12👍2
Сцена антично-грамматическая.
Два грека римского периода сидят на берегу моря. В воздухе тонко пахнет декадансом.
Первый: Ты разницу между индикативом, конъюнктивом и оптативом слышишь.
Второй: Нет.
Первый: А она есть.
Сидят ещё сто лет.
Первый (в лёгкой панике): Я своего оптатива не чувствую.
Второй (со смехом): А у тебя его нет!
Два грека римского периода сидят на берегу моря. В воздухе тонко пахнет декадансом.
Первый: Ты разницу между индикативом, конъюнктивом и оптативом слышишь.
Второй: Нет.
Первый: А она есть.
Сидят ещё сто лет.
Первый (в лёгкой панике): Я своего оптатива не чувствую.
Второй (со смехом): А у тебя его нет!
❤6😁3
Способы образования будущего времени в средневековом греческом языке с помощью глагола θέλω ("хотеть") или как появилась современная греческая конструкция выражающая будущее время (θὰ γράψω — я напишу)
Оборот θέλω+инфинитив для выражения будущего времени можно уже, иногда, встретить в классическом и эллинистическом греческом, хотя силу он набрал в раннем Средневековье (6-7 век н.э.). Затем этот глагол прошёл вполне ожидаемый путь от значения волеизъявления до маркера будущего времени, двигаясь слева направо по таблице от частотного к редкому (θέλω > θέ > θά)
Оборот θέλω+инфинитив для выражения будущего времени можно уже, иногда, встретить в классическом и эллинистическом греческом, хотя силу он набрал в раннем Средневековье (6-7 век н.э.). Затем этот глагол прошёл вполне ожидаемый путь от значения волеизъявления до маркера будущего времени, двигаясь слева направо по таблице от частотного к редкому (θέλω > θέ > θά)
👍5
«Как никакой другой язык, греческий, на всём протяжении своего развития, представляет собой живое целое, которое нельзя безнаказанно разделить на непроницаемые отсеки. Поступая так, некто не только упускает уникальную возможность проследить шаг за шагом развитие языка на протяжении трех тысяч лет богатой и непрерывной текстовой традиции.
Классический филолог может сказать, что это, в конце концов, не его дело; его цель - изучение древнегреческой цивилизации, а греческий язык имеет для него значение лишь постольку, поскольку он является языком этой цивилизации. Совершенно верно. Но ограничивая свой кругозор только одним разделом греческого языка, человек неизбежно искажает свой кругозор и ограничивает свои возможности понимания в даже самого этого раздела. Если взять два традиционных раздела - древнегреческий и современный греческий, то их нельзя плодотворно изучать, правильно понимать или, что самое главное, по-настоящему чувствовать, кроме как друг через друга.
Именно характер знания древнегреческого языка меняется благодаря знакомству с современным, я имею в виду основательное знакомство, как разговорное, так и филологическое.
Представьте себе двух студентов, изучающих старофранцузский язык, оба одинаково хорошо подготовленные по своему предмету, читающие "La Chanson de Roland". Один из них - француз, а другой (абсурдное предположение, конечно, когда речь идет о старофранцузском) не знает современного французского языка и никогда не жил в атмосфере этого языка. Для последнего, какой бы глубокой ни была его образованность и острой проницательность, "La Chanson de Roland" навсегда останется поэмой, написанной на "мертвом языке", к которому ему запрещен любой, кроме теоретического, доступ. Но другой, благодаря разговорному французскому, становится участником живой языковой традиции, и, работая в обратном направлении, чтобы встретить более древнюю стадию, он сможет достичь ее и войти в органический контакт с ней, чего никогда не сможет обеспечить никакое количество теоретических знаний.
На самом деле, трудно представить себе изучающего среднеанглийский язык, который обошелся бы без знания английского языка, на котором говорят сегодня, или изучающего старофранцузский язык, который счел бы излишним любое знакомство с живым французским. Но филолог-классик, не имеющий представления о живом греческом языке, — явление довольно распространенное, я бы сказал, общее правило.»
Николай Бахтин "Introduction to the Study of Modern Greek"
Классический филолог может сказать, что это, в конце концов, не его дело; его цель - изучение древнегреческой цивилизации, а греческий язык имеет для него значение лишь постольку, поскольку он является языком этой цивилизации. Совершенно верно. Но ограничивая свой кругозор только одним разделом греческого языка, человек неизбежно искажает свой кругозор и ограничивает свои возможности понимания в даже самого этого раздела. Если взять два традиционных раздела - древнегреческий и современный греческий, то их нельзя плодотворно изучать, правильно понимать или, что самое главное, по-настоящему чувствовать, кроме как друг через друга.
Именно характер знания древнегреческого языка меняется благодаря знакомству с современным, я имею в виду основательное знакомство, как разговорное, так и филологическое.
Представьте себе двух студентов, изучающих старофранцузский язык, оба одинаково хорошо подготовленные по своему предмету, читающие "La Chanson de Roland". Один из них - француз, а другой (абсурдное предположение, конечно, когда речь идет о старофранцузском) не знает современного французского языка и никогда не жил в атмосфере этого языка. Для последнего, какой бы глубокой ни была его образованность и острой проницательность, "La Chanson de Roland" навсегда останется поэмой, написанной на "мертвом языке", к которому ему запрещен любой, кроме теоретического, доступ. Но другой, благодаря разговорному французскому, становится участником живой языковой традиции, и, работая в обратном направлении, чтобы встретить более древнюю стадию, он сможет достичь ее и войти в органический контакт с ней, чего никогда не сможет обеспечить никакое количество теоретических знаний.
На самом деле, трудно представить себе изучающего среднеанглийский язык, который обошелся бы без знания английского языка, на котором говорят сегодня, или изучающего старофранцузский язык, который счел бы излишним любое знакомство с живым французским. Но филолог-классик, не имеющий представления о живом греческом языке, — явление довольно распространенное, я бы сказал, общее правило.»
Николай Бахтин "Introduction to the Study of Modern Greek"
❤10👍1
Сегодня Писание.
Один из наиболее известных примеров «критического мышления» — Захария.
Обратим внимание на построение будущего времени в разных вариантах.
оригинал с синтетическим будущим.
κατὰ τί γνώσομαι τοῦτο; — а как я это узнаю? (Лука 1-18)
Современная греческая версия:
Πώς μπορώ να βεβαιωθώ γι' αυτό; — Как могу удостоверится? Ожидаемая перифраза с глаголом «мочь»
Кафаревуса (Νεόφυτος Βάμβας 1850)
Πῶς θέλω γνωρίσει τοῦτο;
Футур по схеме «спрягаемый глагол θέλω + неизменяемая часть в виде глагола сослагательного наклонения в сингулярисе третьего лица.
В димотической версии 17 века (Μάξιμος Καλλιουπολίτης, 1638):
Καὶ πῶς νὰ τὸ ἐγνωρίσω τοῦτο;
Тут να+ сослагательное наклонение в качестве способа выражения будущего времени. Такой уже в Средневековье вовсю пользовали.
Один из наиболее известных примеров «критического мышления» — Захария.
Обратим внимание на построение будущего времени в разных вариантах.
оригинал с синтетическим будущим.
κατὰ τί γνώσομαι τοῦτο; — а как я это узнаю? (Лука 1-18)
Современная греческая версия:
Πώς μπορώ να βεβαιωθώ γι' αυτό; — Как могу удостоверится? Ожидаемая перифраза с глаголом «мочь»
Кафаревуса (Νεόφυτος Βάμβας 1850)
Πῶς θέλω γνωρίσει τοῦτο;
Футур по схеме «спрягаемый глагол θέλω + неизменяемая часть в виде глагола сослагательного наклонения в сингулярисе третьего лица.
В димотической версии 17 века (Μάξιμος Καλλιουπολίτης, 1638):
Καὶ πῶς νὰ τὸ ἐγνωρίσω τοῦτο;
Тут να+ сослагательное наклонение в качестве способа выражения будущего времени. Такой уже в Средневековье вовсю пользовали.
❤4
Тут рассказывается, как два баскских эллиниста через испанского евродепутата продавливали греческий язык как общий и официальный в европейских структурах. Я думаю, что они пошли по известной переговорной тактике «Если тебе что-то нужно, проси больше этого и когда тебе откажут, с притворной неохотой соглашайся «хотя бы» на то, что ты хотел изначально» и предложили древнегреческий как всеобщий европейский язык. И пока еврочиновники судорожно искали в словаре, как будет по-баскски «А вы не ох..ели?», эллинисты сокрушенно махнули рукой: «Давайте хоть новогреческий…».
👍13😁3❤2
В продолжение темы о неугомонных басках-эллинистах, которым надо больше самих греков реэллинизировать Европу, чтобы шлемоблещущие депутаты Европарламента толкали длинные речи на аттическом диалекте, все вернулись в корням и зажили в калокагатии. Ниже статья из журнала по классической филологии тридцатилетней давности, писанная, кстати, на древнегреческом, где объясняется, как этот самый греческий важен для европейцев вообще и для басков в частности.
Υ.Γ. Статью написал один из тех парней, что донимали испанского евродепутата со своими идеями эллинистического реванша.
Υ.Γ. Статью написал один из тех парней, что донимали испанского евродепутата со своими идеями эллинистического реванша.
👍8❤1
Продолжаем о приключении греческого языка при папском дворе 14 века. Возможно, именно с Варлаамом, о котором уже упоминалось, во время его последнего визита к папскому двору, в Авиньон приехал византийский монах Симон Атуманус (Σίμων Ατουμάνος), обладавший тонким литературным вкусом. По Авиньону он расхаживал с томиком Софокла или Еврипида, которых он любил и понимал.
Но его пребывание в Авиньоне продолжалось недолго, так как 13 июня 1348 года Климент VI назначил его епископом. Епископская хиротония Симона состоялась 7 декабря в Авиньоне, после чего он отправился в свою епархию. Однако, 1363 году Симон снова был в Авиньоне, где преподавал греческий языка папскому секретарю Франческо Бруни, который учился у него litteras grecas legere et scribere, а во время другого визита в Курию в 1371 году перевел "De ira" Плутарха на латынь для кардинала Петра Корсини, который тогда очень хотел прочитать это произведение. Это, кстати, был первый перевод Плутарха на Западе, а сам Атуманос, между политическими интригами, епископством в Фивах, преподаванием греческого языка в Риме, перевёл Новый Завет на иврит. Даровитый был человек.
Но его пребывание в Авиньоне продолжалось недолго, так как 13 июня 1348 года Климент VI назначил его епископом. Епископская хиротония Симона состоялась 7 декабря в Авиньоне, после чего он отправился в свою епархию. Однако, 1363 году Симон снова был в Авиньоне, где преподавал греческий языка папскому секретарю Франческо Бруни, который учился у него litteras grecas legere et scribere, а во время другого визита в Курию в 1371 году перевел "De ira" Плутарха на латынь для кардинала Петра Корсини, который тогда очень хотел прочитать это произведение. Это, кстати, был первый перевод Плутарха на Западе, а сам Атуманос, между политическими интригами, епископством в Фивах, преподаванием греческого языка в Риме, перевёл Новый Завет на иврит. Даровитый был человек.
👍7
Сегодня Фукидид. Он знал толк в истории.
τοῖς μὲν ἐξ ὀλίγου τε ἐγίγνετο — это случилось с ними неожиданно.
Стоит отметить оборот ἐξ ὀλίγου, который и означает «неожиданно», чаще мы видим его более привычный синоним ἐξαίφνης. В новогреческом это наречие передаётся такими эквивалентами как απροσδόκητα, ξαφνικά, αμέσως.
τοῖς μὲν ἐξ ὀλίγου τε ἐγίγνετο — это случилось с ними неожиданно.
Стоит отметить оборот ἐξ ὀλίγου, который и означает «неожиданно», чаще мы видим его более привычный синоним ἐξαίφνης. В новогреческом это наречие передаётся такими эквивалентами как απροσδόκητα, ξαφνικά, αμέσως.
👍10
"Таким образом, мы отрицаем, во-первых, не только то, что некий язык может возникнуть, не имея предшественником другого языка, во-вторых, не только то, что один язык может внезапно возникнуть из другого, но, в-третьих, мы отрицаем даже то, что один язык может постепенно возникнуть из другого, поскольку ни в какой момент времени невозможно считать язык сложившимся более или менее, чем в другой момент времени. Не существует постоянных языковых особенностей, все они преходящи и ограничены во времени. Имеются только такие состояния языка, которые представляют собой непрерывный переход от вчерашнего состояния к завтрашнему. Желание объединить некоторое число этих состояний под одним наименованием, назвав их латынью или французским языком, представляет собой ту же операцию, имеет совершенно ту же значимость, что и противопоставление XIX в. XVIII в. или XII в. Это всего лишь неопределенные ориентиры, которые не предназначены для того, чтобы внушить представление о законченном состоянии; еще менее они способны помешать представлению предшествующего и последующего состояния как едва отличимого от данного.
— Нельзя не отметить здесь, что лингвист, который занимается современным греческим языком, подобно г-ну Жану Психарису, пользуется значительным преимуществом, привилегией, которая состоит в том, что ему не приходится даже обсуждать пагубное номинальное различение, подобное различению французского и латыни. Он достигает понимания учащихся с первого же урока, когда он начинает с греческого языка VII в. до н.э. и доходит до современного греческого языка, покрыв расстояние в 2600 лет. Это возможно лишь потому, что оба объекта называются греческим языком, хотя они различаются между собой так же, как различаются "французский" и "латынь", а во многих отношениях даже гораздо больше.* И именно сейчас, когда я имею удовольствие беседовать с вами, я убежден, честно говоря, я даже абсолютно уверен, что, несмотря на все то, что я сказал, наименования французский язык и латынь бесконечно сильнее. Они всегда или в течение долгого времени будут оказывать на ваш разум в тысячу раз более мощное влияние, чем все увещевания, к которым я могу прибегнуть как лингвист, чтобы разрушить этот бумажный дуализм, который тяготеет над нами и называется французский язык и латынь."
Фердинанд де Соссюр
Υ.Γ. «хотя они различаются между собой так же, как различаются "французский" и "латынь", а во многих отношениях даже гораздо больше.» — тут надо быть осторожнее и уточнить какой греческий имеется в виду, так современный стандартный греческий (не говоря уже о кафаревусе) ближе к древнегреческому, нежели современный французский к цицероновой латыни.
— Нельзя не отметить здесь, что лингвист, который занимается современным греческим языком, подобно г-ну Жану Психарису, пользуется значительным преимуществом, привилегией, которая состоит в том, что ему не приходится даже обсуждать пагубное номинальное различение, подобное различению французского и латыни. Он достигает понимания учащихся с первого же урока, когда он начинает с греческого языка VII в. до н.э. и доходит до современного греческого языка, покрыв расстояние в 2600 лет. Это возможно лишь потому, что оба объекта называются греческим языком, хотя они различаются между собой так же, как различаются "французский" и "латынь", а во многих отношениях даже гораздо больше.* И именно сейчас, когда я имею удовольствие беседовать с вами, я убежден, честно говоря, я даже абсолютно уверен, что, несмотря на все то, что я сказал, наименования французский язык и латынь бесконечно сильнее. Они всегда или в течение долгого времени будут оказывать на ваш разум в тысячу раз более мощное влияние, чем все увещевания, к которым я могу прибегнуть как лингвист, чтобы разрушить этот бумажный дуализм, который тяготеет над нами и называется французский язык и латынь."
Фердинанд де Соссюр
Υ.Γ. «хотя они различаются между собой так же, как различаются "французский" и "латынь", а во многих отношениях даже гораздо больше.» — тут надо быть осторожнее и уточнить какой греческий имеется в виду, так современный стандартный греческий (не говоря уже о кафаревусе) ближе к древнегреческому, нежели современный французский к цицероновой латыни.
❤7
Предлоги «чистого» греческого. Кто в древнегреческом преуспел, тому даже синтаксическую прошивку в мозгу менять не нужно.
❤6