Продолжаем о приключении греческого в Западной Европе, где в 1312 году Собор во Вьенне постановил учредить должность профессора греческого языка в Курии, а также в четырех главных "studia generalia" христианства, а именно в Болонье, Оксфорде, Париже и Саламанке. Сам декрет «во исполнение решения Собора» был опубликован в 1317 году папой Иоанном XXII , но, к сожалению, он толком не сработал. Если бы это было так, история грецистики на Западе в XIV веке была бы совершенно иной. В университетах профессора греческого языка даже не упоминались. Хотя в Курии преподавание греческого языка безусловно, имело место. Не постоянно, конечно, но время от времени. Эти курсы, естественно, не имели литературной цели. Они была предназначены не для того, чтобы проложить путь к Гомеру и Платону, а скорее для подготовки миссионеров для византийского мира. Кстати, можно предположить, что эти дипломаты и миссионеры должны были сталкиваться и овладеть в некой степени более разговорными регистрами греческого языка, ибо ещё можно представить себе сомнительный сценарий переговоров с ромеями на классическом греческом, но никакого толкового миссионерства «на земле», пугая людей аттическим диалектом, не вышло бы. Ну не все ж там были Михаилы Пселлы. Тем временем, при Иоанне XXII вновь начались переговоры о воссоединении Церквей. Те, что были в 1326-27, не дали ничего. Однако дальнейшие переговоры состоялись в 1333 году по этим причинам продавливалось преподавание греческого языка. Сейчас ничего или почти ничего не известно о греческих учителях в Авиньоне в первой половине четырнадцатого века. Одно исключение, однако, есть, и его предоставил тот самый Варлаам, который пытался научить Петрарку греческому языку. Там тоже вышло не очень, хоть репетитор и пытался.

"Это ведь только в лукавой рекламе можно выучить иностранный язык во сне — надел наушники, заснул, проснулся и спокойно разговариваешь на английском или читаешь Гомера в подлиннике. Я учил язык Гомера и знаю, что невозможно иной раз не возопить: «Господи, я этого никогда не смогу! Давай я лучше уйду на русское отделение и буду читать Толстого и Достоевского!»

Протоиерей Максим Козлов

Доброе утро.

Сегодня только «Илиада»:

βάσκ᾽ ἴθι, οὖλε Ονειρε, θοὰς ἐπὶ νῆας ᾿Αχαιῶν· ἐλθὼν ἐς κλισίην ᾿Αγαμέμνονος ᾿Ατρείδαο πάντα μάλ᾽ ἀτρεκέως ἀγορευέμεν ὡς ἐπιτέλλω· θωρῆξαί ἑ κέλευε κάρη κομόωντας ᾿Αχαιοὺς πανσυδίῃ· νῦν γάρ κεν ἕλοι πόλιν εὐρυάγυιαν Τρώων.

Пагубный Сон! Отправляйся к ахейским судам быстроходным
Там в палатку войди Агамемнона, сына Атрея,
В точности полной ему передай, что тебе поручаю:
К бою пускай он готовит ахейцев густоволосых,
Ибо сегодня ж возьмет он широкодорожную Трою.

Περὶ τῆς Γραμματικῆς τοῦ ποιητικοῦ λόγου — о грамматике поэтического слова.

Гомеровское и прочее эпически-поэтическое спряжение. Древние поэты ничего не сливали в глаголах и презирали contractions, оставляя стяжение аттикам, витийствующим на злобу дня перед толпой на агоре, ибо дыхание поэта долго и речь певуча, он не торопится никуда, глотая гласные, он повествует о веках прошедших векам, что настанут. И «Скорблю о солнце и скорблю о годах что наступят» (Одиссеас Элитис)

Эта парадигма спряжения глагола в настоящем времени в καθαρεύουσα (это из черновика учебника, который я сейчас дописываю), где для демонстрации, вполне в античном духе, выбран глагол «убивать» (тут можно вспомнить шутку от изучающих классические языки, что они могли сказать «убивать» тремя способами, а лишь потом узнали слово «хлеб»). Глагол этот хоть и находится в словаре современного греческого, но стар неимоверно и красуется в лексиконах языка древнего, а существительное φονεύς (убийца) встречается ещё у Гомера.
К слову сказать, лексика новогреческих архаистов вообще весьма «классична» и будущий филолог-классик может читать, допустим, Эммануила Роидиса, пользуясь своим своим потрёпанным Вейсманом и находить там процентов этак восемьдесят слов (тут можно вспомнить случай с Михаилом Гаспаровым, когда он переводил с греческого письмо Акима Волынского, пользуясь лишь своей классической базой, и преуспел и лишь потом узнал, что он прочёл послание на кафаревусе:

«Однажды Р.Д. Тименчик попросил меня перевести записку А. Волынского к И. Анненскому на греческом языке: они побранились в редакции «Аполлона, и на следующий день Волынский написал Анненскому, что просит прощения за сказанное, однако все-таки лучше бы Анненский сидел со своим Еврипидом и не вмешивался в современное искусство. Лишь переведя до конца, я понял, что переводил не с древнегреческого, а с новогреческой кафаревусы, видимо Волынский научился ей в Константинополе и на Афоне.»)

Окончания совпадают с классическим спряжением и лишь в третьем лице множественного числа можно выбирать между современным -ουν- или классическим –ουσι-, если вы хотите сделать свой греческий высоколитературным, проще говоря, чтобы он выглядел древнегреческим, тем, что великий греческий лингвист Яннарис определил как «…abstract, scholarly and journalistic, Greek, which is ancient Attic modernized — «модернизированный древнегреческий»)

Из грамматики Kühner, где упоминается особая склонность эллинов к употреблению причастий, которая дала повод называть их «любителями причастий».

Сегодня «Дигенис Акрит», сильно страдающее Средневековье, страсти, общий движ, драматургия и персонажи, как будто древними китайцами «Чтоб ты жил в эпоху перемен!» проклятые.

ἀφῶν ἠρξάμην πολεμεῖν εἰς ἕναν οὐκ ἐβγῆκα…. καὶ ἐδὰ ἄρτε εἰς ἕναν μοναχὸν θέλω νὰ πολεμήσω; — С тех пор как я начал сражаться, я не нападал только на одного противника, а теперь что, только против одного буду драться?".

Структурно тут интересен этот то ли футур, то ли модальное «мне следует», θέλω νὰ πολεμήσω; что выглядит идентично современному «Хочу сражаться» и совершенно понятно любому изучавшему новогреческий. А со средневековым греческим вообще удобно (или очень неудобно, тут уж кому как) выходит — если ты учишь древнегреческий, то ты учишь и средневековый, ежели зубришь современный, то опять таки учишь его же, даже если, в обоих случаях, об этом и не догадываешься. Кому там цветущей сложности хотелось? У ромеев есть.

Предложение «Проезжая мимо станции, с меня слетела шляпа» становится грамматически правильным, если станция, мимо которой вы проезжаете — греческая.

«В Ватикане, одном из самых главных центров хранения византийских рукописей, есть рукопись одного византийского историка XII века. Она создавалась в Константинополе, осажденном турками, в 1453 году, кто-то сидел и переписывал текст трехсотлетней давности. В какой-то момент писец, очевидно, вышел погулять на городские стены и вернувшись домой написал на полях этой рукописи: «Турки подвели пушки под самые стены, наверное, через несколько дней начнется штурм». Самое потрясающее, что, сделав эту отчаянную запись, он продолжал работу и довел ее до конца (осада длилась два месяца), хотя было понятно, что мир вот-вот обрушится и никто никогда не купит переписанную им книгу. Мы не знаем, он ли вывез рукопись из Константинополя, или кто-то достал ее из его холодных рук, или это уже султан ее кому-то продал, но мы понимаем, что этой работой, рукописью и этим древним, никому в гибнущем городе не нужным историком он защищался от турок. Пока он писал, его вселенная не могла погибнуть»

Сергей Иванов

Сегодня Ксенофонт «Анабасис»: οὐδὲν νομίζω ἀνδρὶ ἄλλως τε καὶ ἄρχοντι κάλλιον εἶναι κτῆμα οὐδὲ λαμπρότερον ἀρετῆς καὶ δικαιοσύνης — Я думаю, что для мужа, особенно правителя, нет лучшего и более блестящего приобретения, чем добродетель и справедливость.

Некоторый интерес представляет не содержание самой сентенции (для нас ныне большинство античных мудростей звучат, как сборник скучноватых банальностей в духе «добродетельная добродетель это очень добродетельно»), а идиома ἄλλως τε καί — «особенно, главным образом». Ну и хорошие примеры простой грамматики 1) инфинитив после «глагола думания» νομίζω и 2) и построение сравнительной степени – прилагательное в этой самой συγκριτικός βαθμός (тут κάλλιον и λαμπρότερον) + то с чем сравнивают в генетиве (тут ἀρετῆς καὶ δικαιοσύνης).

Мне тут прилетело за констатацию банальности античных сентенций для большинства уважаемых современников в последнем посте. От юного классического филолога, разумеется. Я с готовностью каюсь перед ним за проявленное неуважение к древней софии, но целомудренно и без претензий спрошу, знает ли он, в чём различие между порноактрисой, симулирующей оргазм и классическим филологом, симулирующим интерес к некоторым античным мудростям? Ответ — у классического филолога это получается намного убедительнее.

Варлаам Калабрийский поссорился с исихастами и уехал в Италию, где спокойно занимался преподаванием греческого. Тому же Петрарке. Но потом католики сделали его епископом и преподавание он бросил, уехав в свою епархию.
Мораль — для учителя греческого языка административные посты зло и соблазн. Италия, возможно, на пользу.

Древнегреческий. Аттический (он так как слева тоже выглядит) vs. Ионический
Ионический представляется акустически эффектнее даже, простое «Как дела?» — κῶς ἔχεις; заучит хищно, да ещё с финальной фирменной греческой шипящей сигмой, как траву скосил одним махом.

Михаил Мейлах (Страсбург–Санкт-Петербург)
«Филологические воспоминания о Софии Викторовне Поляковой»

"В первое же воскресенье я отправился в Сосново и по указанному адресу нашел дом, принадлежавший, как оказалось, гениному университетскому преподавателю — античнице и византинистке Софии Викторовне Поляковой.
Я стал приезжать в Сосново каждое воскресенье, а с началом занятий стал посещать С. В. и в городе. Вскоре мне страстно захотелось учиться у С. В. древнегреческому языку, несмотря на то что Гена предупреждал меня, что в течение первого года заниматься придется по шесть часов в день.

Выслушав мою просьбу — обучаться у нее греческому, С. В. распорядилась в своей экстравагантной манере, присоединив меня к начинающей группе историков, состоявшей всего из двух студентов: Гелиана Прохорова, впоследствии исследователя древнерусской литературы, и девушки, которой греческий никак не давался, и когда она вскоре к собственному и всеобщему удовлетворению перешла на англистику, мы с Гелианом остались вдвоем (он, вероятно, предпочел бы полностью иметь С. В. в своем распоряжении, на что у него были все права). Разрешения включить меня в эту группу С. В. ни у кого не спрашивала, а я тем более.
Занятия начинались с поисков помещения — на филфаке наши занятия не были предусмотрены, а перебираться всего на два часа на Исторический факультет было некогда. Мы обходили длинные коридоры, постоянно натыкаясь то на «увечных» (преподаватели разных форм марксизма были сплошь калеками), то на невозможного профессора советской литературы, которого С. В. стала по этой причине называть «мой друг Тотубалин», потом обходили «катакомбы» на факультетском дворе (недавно я обнаружил, что это шутливое название стало официальным и увековечено специальной вывеской). Наконец, мы находили свободную аудиторию. С. В. закуривала «Беломор» (разрешалось курить и нам), и мы принимались за чтение заданного отрывка и упражнений, после чего С. В. давала нам очередной грамматический материал и очередные задания. Учебников она не признавала, и мы переписывали парадигмы, которые она писала своим круглым почерком на доске, давая попутно пояснения из области исторической грамматики, что было, несомненно, полезнее, чем если бы мы их выучивали по учебнику Соболевского, в котором начинающим ориентироваться трудно. (С той же системой изустного преподавания грамматики, имеющего традиционные корни, я столкнулся впоследствии на кафедре семитологии Восточного факультета, где факультативно учился во время аспирантуры, потом — начав изучать с одним очень необычным преподавателем санскрит). И тексты — отрывки из авторов, искусно увязанные с грамматическими сюжетами, и упражнения, когда-то давно были переписаны самой С. В. от руки — ее любимыми фиолетовыми чернилами на листках линованной тетрадной бумаги. Это придавало занятиям дополнительную прелесть, но создавало известные трудности, так как мы с Гелианом должны были, выполнив задание (что требовало немало времени), успеть их друг другу передать, — множительная техника в советские годы хотя и существовала, но строго контролировалась. О том, чтобы потерять те листочки, нельзя было и думать, и мы привыкли к ним относиться чуть ли не как к папирусам. Все это, а в особенности несравненный юмор С. В., даже пропедевтический курс греческой грамматики превращали в увлекательное занятие; при этом она была исключительно строга, а о списывании или каких-нибудь шпаргалках на контрольных работах не могло быть и речи. Экзамены я сдавал на классическом отделении, но окончательно туда переходить мне не советовал В. М. Жирмунский, говоря, что после ухода в Институт языкознания И. М. Тронского крупных ученых там не осталось. Но не было их и на романском отделении, где я продолжал учиться (хотя превосходные педагоги были и там, и там). Подлинной же причиной, почему Виктор Максимович не хотел, чтобы я с романского отделения уходил на классическое, была та, что он уже тогда замысливал сделать из меня провансалиста с целью возродить эту область, угасшую с уходом В. Ф. Шишмарева и А. А. Смирнова.
С. В.

учила нас филологическому подходу к тексту, который начинается с поиска предиката и грамматического анализа фразы, и категорически запрещала переводить текст по-любительски — «слово за слово». С Геной мы начали обмениваться шутливыми письмами на греческом языке, при этом я пользовался составленным в прошлом веке русско-древнегреческим словарем Синайского с выбором слов настолько диким, что томик этот мог служить патентованным средством от плохого настроения — достаточно было его открыть на любой странице, чтобы обеспечить себе сеанс гомерического смеха (помню оттуда слово «взлизы» — зачесы редких волос на голове лысеющего человека, для передачи которого автор создал причудливый греческий неологизм).
На следующий год, поскольку Гелиану требовалось прочитать для его дипломной работы трехтомную «Историю» императора Иоанна Кантакузена (с чьими потомками я спустя несколько десятилетий по- знакомился в Париже), мы вместо ксенофонтова «Анабасиса», к которому плавно подводил пропедевтический курс, погрузились в дебри и византийских дворцовых интриг, и труднейшего текста. Кантакузена мы разгрызали, кажется, весь следующий год; одновременно, чтобы читать греческих авторов, я ходил на занятия классического отделения где занимался с по-своему замечательными филологами — Доватуром, Боровским, Зайцевым. Закончил я свое классическое образование уже в бытность в аспирантуре, у И. М. Тронского: здесь чтение текстов начиналось с этимологии каждого слова, а заканчивалось разбором историко-литературных, мифологических и культурно-исторических моментов.
Пока я учился у С. В., она иногда проводила занятия у себя дома на Казанской улице (тогда — улица Плеханова), в квартире, которую делила с И. В. Феленковской, филологом-классиком по образованию, преподававшей, однако, немецкий язык, которым тут же начала со мной заниматься и она.
Заканчивая эти заметки, я вспоминаю годы дружбы с «бабой Соней» — от первой встречи в Соснове, наших занятий и бесчисленных вечеров, проведенных на ее кухне, и до последних лет, когда за нею, больной, трогательно ухаживала Лилия Леонидовна, а та принимала меня, лежа в постели. Я снова слышу, как своим низким голосом она произносит названия греческих парадигм, о чем-то рассказывает, читает стихи или просто говорит — Послушайте, Миня, что Вам говорит Ваша старая Баба..."

Сцена антично-грамматическая.

Два грека римского периода сидят на берегу моря. В воздухе тонко пахнет декадансом.

Первый: Ты разницу между индикативом, конъюнктивом и оптативом слышишь.
Второй: Нет.
Первый: А она есть.

Сидят ещё сто лет.

Первый (в лёгкой панике): Я своего оптатива не чувствую.
Второй (со смехом): А у тебя его нет!

Лёгкое изумление грека, которому в итальянском ресторане к маленькой чашечке кофе зачем-то принесли здоровенную тарелку макарон.