"Мир классической Древности добился того, чего так и не осуществили многие великие культуры, - он дал литературе далеко заходящую независимость от быта и культа, а также выработал высокосознательное теоретическое отношение к слову, т. е. поэтику и риторику; поэтому если грек или римлянин был убежден, что «варвары» вообще не имеют словесной культуры, то это убеждение, будучи в основе своей ложным, имело определенный смысл. Гипноз классицистической исключительности имел в себе столько обаяния, что смог и в Новое время принудить европейские народы перечеркнуть свое же собственное средневековое прошлое; тем более неизбежным он был для самой античности. При этом для римской литературы по крайней мере существовал постоянный и живой контакт со стихией греческого языка и греческого поэтического слова (достаточно вспомнить, как любовно обыгрывают римские поэты фонетику эллинских имен, вкрапленных в латинский стих!); но обратной связи с римской словесностью у греков не было. До тех пор пока античная, языческая Греция оставалась сама собой, она была невосприимчива к красоте чужого слова. Дионисий Галикарнасский (I в. до н. э.), который жил в Риме, писал о Риме и восхищался Римской державой, отказывается называть имена италийских героев, чтобы не осквернять греческую речь чужеземными речениями. Плутарх, из всех греческих писателей наиболее серьезно старавшийся проникнуть в римскую сущность, читал в подлиннике римских авторов для своих изысканий, но наотрез отказывался судить об их литературных достоинствах. Наконец, уже в IV в. Либаний с возмущением отзывается о греческих юношах, которые настолько опустились, что учатся латинскому языку. Таким же было отношение образованных греков и к словесной культуре Востока: в космополитическом мире эллинизма греческая литература часто разрабатывала восточные мотивы («Роман о Нине», «Вавилонская повесть» Ямвлиха и т. п.), но дальше усвоения голых сюжетных схем дело не шло - сама стилистическая структура оставалась без существенных изменений. Грек во все времена охотно учился у восточных народов их «мудрости», позднее он мог иногда восхищаться римской государственностью, но область литературного восприятия, эстетического любования была для него ограничена сферой родного языка."

Аверинцев С. С. "Истоки и развитие раннехристианской литературы"

«Однажды, проходя мимо такой комнаты, я заметил на дверной перекладине надпись по-гречески: «В сей келье трудятся шестеро прекрасноблагих (hex kaloi kagathoi) и некий другой (kai tis allos)». Дверь была не заперта, я толкнул ее и спросил по-гречески: «И кто же другой?» Молодой человек с круглым лицом и в толстых очках оторвался от книги и ответил мне на том же языке: «Еврей, не владеющий греческим. А ты кто?» – «И я другой, только из благородного металла: немец». – «Немец, который знает греческий?» – «Разве есть лучший язык, чтобы поговорить с французом?» Он расхохотался и представился: Робер Бразильяк.»

«Благоволительницы», Джонатан Литтелл.

«Хотя я живу в Афинах, я нигде не вижу Афин: только печаль, пустота, благословенная пыль. Самый несчастный город, где твое великолепие? Все исчезло и стало как в мифе: судьи, трибуны ораторов, голосования, законы, речи, убедительные аргументы риторов, Советы, праздники, генералы, чтобы вести твоих солдат и твоих моряков, все Музы, сама сила слов. Вся слава Афин ушла; не видно даже тусклого следа ее Так что, если я не могу увидеть город Афины, прославленный в песне, я должен быть прощен за то, чтобы создаю его образ в письменном виде”

Михаил Хониат (12 век)

К счастью, предложение было отклонено 1 559 голосами против 1 032. Но прикиньте, нашлось целых тысяча тридцать два пидараса уважаемых дона с либеральными взглядами на образование. Уже тогда.

Ниже καθαρευουσα γλωσσα vs Νεοελληνική Κοινή.

Кафаревуса (пуристический греческий) слева, а димотика справа. Продвинутого итальянского, чтобы понять краткие пояснения не требуется. Если вы ещё и древнегреческий учили, то поймёте всё сразу, ибо морфология у кафаревусы древняя, что до лексики, то это, конечно, зависит от конкретного автора, выбирающего степень очистки своего греческого, относительно обобщенной аттической нормы на свой вкус и задачи им решаемой, но, в целом, отвечая на вопрос «Как понять, что я читаю кафаревусу?», можно сказать, что если вы, читая книжку, чаще заглядываете в словарь Вейсмана, чем Хорикова, то, вероятно, это таки она. Если сравнить греческий с сигаретами, то Исократ какой-нибудь — это красный Marlboro, но в кафаревусном табачном ларьке классический филолог, не обнаружив Red, может найти этак Marlboro Gold и с утреннем кофе это тоже нормально пойдёт.

Речевые упражнения всё едино лучше включить, ибо решая задачу «как сказать» и «решить коммуникативную задачу», студент вынужден активизировать пассивно воспринимаемый грамматико-лексический материал, проще говоря, чтобы сказать «Дай мне пиво», студенту придётся вспомнить императив, датив и аккузатив. И грамматика оживёт, а студент и читать лучше будет. Ну это я так, в порядке воскресного капитана очевидность.

καίτοι πῶς οἷόν τ' ἐστὶν ἑτέρων κατηγορεῖν, οἷς αὐτός τις ἔνοχός ἐστιν; — но как возможно обвинять других в том, в чём он сам виновен? (Исократ)

Тут стоит отметить идиому οἷόν τ' ἐστὶν — возможно. Немного громоздкая на мой вкус и ἔζεστι чуть легче на язык или бумагу ложится, но тут уж кому как.

Слышен злорадный греческий смех. А Алексею Владиславовичу огромных успехов.

Последовательный устный перевод с древнегреческого слышали когда-нибудь? Суровый греческий учитель читает на память Плутарха, а школьница на новогреческий перелагает на ходу. Хорошо гуляют.

Алексей Юльевич Гришин в предисловии к своему учебнику ставит студентам сверхзадачу овладеть и димотикой и кафаревусой, превзойдя носителей языка. Это, конечно, самый потерявший берега ὕβρις, но мы не сдаёмся и идём вперёд, даже если знаем, что обречены на поражение. Таков герой античной трагедии.Мы облажаемся сражаясь.

Сочетание глагола μέλλω с инфинитивом было очень удобным и ходовым способом образования будущего времени ещё в классическом греческом, где к μέλλω (собираться, намереваться) приставлялся инфинитив настоящего, реже будущего времени и вся конструкция являлась аналогом современного английского to be going to. В римскую эпоху в качестве дополнения стали тихонько пропихивать и аористные инфинитивы, но люди образованные на это морщили нос. Этот составной футур чувствовал себя уверено и в средневековье, однако, носители языка стали экспериментировать с разными дополнениями и να+ глагол в сослагательном наклонении заместил слабеющий инфинитив (см. таблицу средневековых вариантов), который где-нибудь в эпоху Палеологов встречался либо в писаниях высокого стиля или у юристов, использующих его в своём формально-консервативном дискурсе, подобно нынешним англосаксонским, время от времени прибегающих к глаголу shall (и там и там, кстати, звучит модальный оттенок предопределённости и(или) обязательства). Глагол этот дожил до наших дней и для своих почти трёх тысяч лет выглядит ещё достаточно свежо, гляньте на варианты из словаря современного греческого языка Хорикова.

Если просто — темпы дегомеризации лексики греческого языка в условные* четыре четыре века после Гомера были больше, нежели в последующие двадцать четыре. Судя по всему, в архаичную эпоху было больше модернистов, шатателей языковых скреп и сбрасывателей Гомера с триеры современности, чем в последующие. И да, в современном греческом осталось много гомеровских слов, хотя многие, даже образованные, греки об этом не догадываются.

*слышал о возможности того, что гомеровские эпосы старше, чем принято думать