Современный греческий язык ближе к древнегреческому, чем любой другой современный язык к своему предшественнику, отстоящему всего лишь на нескольких веков.

Профессор Арчибальд Робертсон в своей "A Grammar of the Greek New Testament in the Light of. Historical Research" писал: "Мало кто даже из профессиональных ученых знает, насколько мала разница между греческим языком Нового Завета и современной афинской газетой."

Ему вторит кембриджский классицист F. Kinchin Smith: "У многих сложилось впечатление, что греческий — мертвый язык. Но сегодня на нем говорят миллионы людей на берегах Восточного Средиземноморья. Каждую неделю в Лондоне печатается газета на греческом языке, которую Платон прочёл бы без труда. Объявления в поездах в Греции написаны на хорошем классическом греческом языке. Древний и современный грек, приветствуя друг друга словами Καλημέρα произносят одни и те же слова, хотя древний может быть немного удивлен произношением современного. Конечно, в язык были добавлены новые слова, и многие грамматические формы были изменены, но за 2000 лет язык изменился меньше, чем любой другой европейский язык. Современный греческий ближе к греческому Гомера, чем современный английский к Чосеру. Алфавит и письменность те же"

Тут стоит, правда, заметить, что во времена Робертсона, фактически на протяжении большей части 20-го века, архаизировавнная Кафаревуса была стандартным языком в газетах, литературных произведениях и академических кругах.

Действительно, по оценкам, из 6 844 гомеровских слов около 53 процентов были использовались в классические времена, и более 30 процентов - в современном греческом (не считая слов, которые изменились в значении или написании или встречаются в составных словах). Есть подсчёты и пооптимистичнее, как в таблице.

Кроме того, из 4 900 слов в Новом Завете (не считая отглагольных форм, которые довели бы общее количество до гораздо более высокой цифры), более 92 процентов либо произносятся, либо хорошо понимаются сегодня. Таким образом, среднестатистический носитель греческого языка сегодня может читать и понимать многие части оригинального греческого Нового Завета, тут степень понимания зависит от уровня образования, профессии и интеллекта человека, а также от его знакомства с Καινή Διαθήκη

Отец современной греческой лингвистики Χατζηδάκις утверждал, что «из 4900 или около того слов Ветхого Завета почти половина из них, то есть 2280 слов, до сих пор употребляются в обиходе. Из остальных слов, 2200 хорошо понятны всем грекам и лишь около 400 действительно представляют трудности». От новозаветного койне до современного греческого уже всего ничего (тут, иногда, желая высосать контраргумент хоть из чего-нибудь, говорят нечто вроде «А у меня вот знакомый грек есть и он вот старые тексты совсем плохо понимает», после чего, копнув глубже и спросив полдюжины других греков, которые в школе учились нормально, приходишь к выводу, что «знакомого» или придумали на ходу или он особо одарённый субъект, прочитавший за всю жизнь полторы книжки).

Профессор в Университете Крита Tassos Kaplanis, спец по современной греческой литературе (в лингвистическом смысле это значит от позднего Средневековья начало берущей), взяв отрывки из поэмы "Дигенис Акрит"(примерно 12 век), стихов критского поэта 14 века Στέφανος Σαχλίκης и романа 17 века Ερωτόκριτος, пишет следующее: "Поскольку эти тексты были написаны примерно за 900, 630 и 400 лет назад соответственно, было бы наивно полагать, что их язык был точно таким же, как тот, на котором говорят сегодня. Таким образом, незначительные различия, в основном в морфологии, вполне ожидаемы. Однако следует подчеркнуть, что различия между димотическим греческим 1100, 1370, 1600 годов и современным греческим незначительны и, по сути, гораздо менее существенны, чем различия, отличающие язык Чосера или Шекспира от современного английского языка."

Да, друзья, вы верно поняли, после года перерыва я расконсервирую канал по насущным просьбам тех, кому телега уж очень люба. Выходим из спячки к началу нового учебного года. Кому греческий нафиг не сдался — отпишитесь, кому сдался — припишитесь крепче и друзей позовите. Всем любви (к греческому, я обойдусь).

Исторически греческое пластическое чувство ищет соразмерности и классической симметрии во всём. Да, это тот самый «древний пластический грек» Козьмы Пруткова, где-то в эллинском коллективном бессознательном доселе живущий. Трудно избавиться от ощущения, что в развитии видо-временной системы греки подсознательно пытались выправить и отшлифовать нерегулярности. На первой иллюстрации сверху вы можете охватить взглядом древнегреческий глагол на пике своей морфологической сложности, а снизу современный стандартный. Древняя парадигма массивнее новой, с большим количеством форм за счёт оптатива, инфинитивов и склоняемых причастий. Но также виднеется больше дыр, где соответствующая форма отсутствует. В целом, этот кусок грамматической породы выглядит богаче, но менее обработанным. Интересно, как вырабатывалась видовая дифференциация в способах выражения будущего времени. Древний футур был один (γράψω) и выражал и несовершенный вид (Я буду писать) и совершенный (Я напишу), также почти полностью отсутствует синтетический future perfect (в этой таблице зачем то выкопали монстра γεγράψω, которого нигде и не сыскать, и в активном залоге тут ожидаема перифраза γεγραμμένος ἔσομαι — я напишу к некоему моменту в будущем). В практическом смысле, было невозможно разными синтетическими формами выразить три аспекта в будущем, просто потому, что этих трёх отдельных форм не было и греческий язык тысячи лет шёл к нынешнему набору из трёх аспектуальных форм.

Одним словом, где-то прибывает, где-то убывает и важно не рассматривать историю языка, как повесть об упадке и деградации (любимый некоторыми не-лингвистами жанр). Действительно, ли, хотя, в целом, тенденция к упрощению несомненна, но как и на любом этапе развития языка, существует и стабильность, а также вариативность и усложнение.

Наиболее значимые изменения происходят с синтетическими перфектом и футуром, которые к ранневизантийскому периоду в значительной степени исчезли из разговорного языка. Будущее время стало неотличимо на слух от аористного сослагательного, да и перифрастические конструкции наступали, бывшие зачастую проще в речи и на письме. Утрату перфекта обычно связывают с его постепенным функциональным слиянием с аористом. Можно предположить, что большинство носителей греческого языка перестали чувствовать разницу между аористам и перфектом ещё до того, как пал Рим. По причинам, которые до сих пор не совсем ясны, эта конкуренция была в конечном итоге проиграна перфектом, который умер (писания высоколобых аттикистов не в счёт) и греческий, если упрощать, обходился без перфекта тысячу лет, пока не оформился замечательный в своей простоте и завершённости аналитический современный перфект, где перфект, плюперфект и футурперфект радуют эллинское пластическое чувство и наш глаз своей симметричностью.

οὗτος ὑμῶν, ὦ ἄνθρωποι, σοφώτατός ἐστιν — Вот он, люди, самый мудрый из вас.

Тут Платон показывает нам, как строится превосходная степень прилагательных (ὑπερθετικός) в конструкции relative superlative (в смысле «самый из…») по схеме ὑπερθετικός + группа тех среди кого он самый, поставленная в генетив (σοφώτατός ὑμῶν)

Фраза полезная, когда из группы нерасторопных бездельников супервайзера назначаешь или там невинно осуждённого жалеешь, мол, лучших выпиливаете из вашей толпы многогрешной и умом немощной.

Я занимался когда-то с молодой гречанкой, вчерашней выпускницей филфака, чтением кое-каких христианских авторов и она обронила замечание следующего содержания, что, мол, надо церковную службу на современный греческий перевести, а то старухи бормочут слова античные механически и не понимают особо, а «оригинал» пусть образованной молодёжи оставят. Типа неё, наверное. Я, разумеется, думаю, что она с высокомерием юности недооценивает греческих воцерковленных старух, некоторые из которых настолько древние, что с полным правом могут называться древнегреческими, но сама мысль, что Ἀρχαία ἑλληνική γλῶσσα для молодых, длинноногих и политически грамотных молодых филологов, мне запомнилась и понравилась.

«Когда перед войной филологию возобновили и С. И. Соболевский стал собирать преподавателей, Мейер сказал было: "Да мы, наверное, всё забыли....», но Соболевский ответил: "Не так мы вас учили, чтобы за какие-то двадцать лет всё забыть!" — и Мейер смолк.»

Ну вы поняли, ὦ ἀγαπητοί φίλοι, с понедельником вас и работайте, и пусть после вашей смерти, если кто задумает вынести ваши книги вместе с полками, то пусть на злодея рухнет весь дом, который, как окажется, только на греческих словарях и держался.

«Позади латыни всегда слышен тихий голос греческого»

И что же он шепчет? «Я знаю, почему ты в латинисты подался, малахольный. Не из-за любви к роману Сенкевича и латентного католицизма, а просто потому, что на первом курсе тебе греческий сложнее показался.»

Хроника умаления падежей в греческом. Это была славная битва и, например, датив, сражался как лев.

"Я попал в классическую филологию случайно, но, как сказали бы марксисты, случайность была ипостасью необходимости. Я был студентом романо-германского отделения московского филфака, когда в январе 1949 арестовали моего отца. За сутки обыска я потерял вкус к тому, что называлось у нас гуманитарными знаниями, и решил переменить идеологически окрашенное слово на любое, какое ни случится, дело. Однако уйти из университета и даже перейти на другой факультет оказалось невозможным, единственное, что оставалось, — это нейтрализовать, деидеологизировать слово, чтобы оно не несло никакой нагрузки, кроме грамматической — род, падеж, число, залог и т.п., — и ни под каким видом не участвовало в классовой борьбе или борьбе за мир. Латынь, от которой я уже вкусил самую малость, и еще совсем неведомый греческий чудились искомым «укрывищем» (да простит мне Солженицын этот плагиат) — и я не просчитался."

Симон Маркиш
"Советская античность. Из опыта участника."

Вот это разумно. Заниматься грамматикой и прочими структурностями. Писать об этом безопасно и приятно, ибо в истории, политике и даже литературе почти у каждого найдётся своё ценное мнение или он просто унюхает некую злободневность и начнёт привставать со стула охлаждая пригорающее седалище: «Так, вы это… позвольте, что вы хотите этим сказать?»
Это сплошь и рядом, но никто не вскочит с воплем: «Вы мерзавец, я вам за аористный инфинитив морду набью!». А если таки вскочит, то такого контуженого надо беречь, как редкий краснокнижный экземпляр.

Развивая по аналогии мысль покойного латиниста Реджинальда Фостера, сказавшего про латинский язык что: «В первом веке каждая проститутка в Риме говорила на нем бегло - и намного лучше, чем большинство людей в римской курии», то эллинист полжизни зубрит древнегреческий, чтобы никогда не достичь беглости афинской шлюхи аристофановских времён.

Лексические изменения * Классический греческий (слева) vs Κοινή (справа). От последнего уже недалеко до современного греческого (Νεοελληνική Κοινή).

*это не значит, что старую лексику отменили, греческий язык вообще похож на толстый слоёный стилистический пирог, где старую лексику переводят в разряд «для особых случаев, ибо зачем выбрасывать хорошую вещь , в хозяйстве пригодится». Да и аттикисты там окопались в старой крепости «Аттический греческий» вместе с духами классических авторов и держали оборону против языковых изменений. Какой-нибудь ритор Аристид (II в. по Р. Х.) говорил о себе, что не употребил в своих произведениях ни одного слова «не из книг». Именно тогда особо активно стали ковать аттический каркас над языком, что часто мешало историческим лингвистам понимать из-за диглоссии, на каком языке греки действительно говорили в быту в некоторые периоды. Да и данных мало бывает, писать на димотике в то время образованному человеку редко когда было уместно, вот и радуются лингвисты откопав папирус какой, письмо солдата матери, записку с требованием вернуть долг или признанием в любви, архив нотариуса или проповедь попроще. Парадокс — греческий язык имеет одну из самых длинных письменных традиций в истории человечества, для исторической лингвистики, казалось бы, идеальный объект, но в реальности, как сказал кто-то из античников (не помню кто), греки, мол писали так, как будто специально хотели скрыть, на каком языке они думают. Даже в Церкви, где с людьми приходится разговаривать, как утверждает Соболевский, «в теории – все христианские авторы, с глубины древних времен до средних веков, почти все без исключения держались взгляда, что надо писать простым языком; но на практике они следовали как раз противоположному».

Пришёл ко мне год назад парень на греческий и говорит, что хочет конкретно «прочитать и проговорить» второй том Athenaze. Я спрашиваю зачем тебе греческий и неужели ты уже прочёл первый. Он говорит, что он христианин и должен знать свящённые языки. Я говорю «Аминь» и далее шуточный диалог был таков:

Я: «если ты учил и сам православный, то прочти «Отче наш» на греческом.»
Он: молчит.

Я: «если ты учил и сам католик, то прочти «Отче наш» на латыни.»

Он: «я вообще-то грекокатолик и могу прочесть на обоих языках.»

Мораль: если не можете быть мудрыми, как змеи, то будьте хитры и подготовлены, как униаты.

Посмотрим на прекрасный библейский стих:


καὶ ἐξαλείψει ὁ θεὸς πᾶν δάκρυον ἐκ τῶν ὀφθαλμῶν αὐτῶν, καὶ ὁ θάνατος οὐκ ἔσται ἔτι, οὔτε πένθος οὔτε κραυγὴ οὔτε πόνος οὐκ ἔσται ἔτι• ὅτι τὰ πρῶτα ἀπῆλθον — И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло.


Современная греческая версия:

Θα διώξει κάθε δάκρυ από τα μάτια τους, κι ο θάνατος δε θα υπάρχει πια ούτε πένθος ούτε κλάμα ούτε πόνος θα υπάρχει πια, γιατί τα παλιά πέρασαν


Кафаревуса (Νεόφυτος Βάμβας 1850)

‘Καὶ θέλει ἐξαλείψει ὁ Θεὸς πᾶν δάκρυον ἀπὸ τῶν ὀφθαλμῶν αὐτῶν, καὶ ὁ θάνατος δὲν θέλει ὑπάρχει πλέον, οὔτε πένθος, οὔτε κραυγὴ, οὔτε πόνος δὲν θέλουσιν ὑπάρχει πλέον· διότι τὰ πρῶτα παρῆλθον

В димотической версии 17 века (Μάξιμος Καλλιουπολίτης, 1638):

καὶ ὁ Θεὸς θέλει λιώσει κάθε δάκρυον ἀπὸ τὰ μά τια τους, καὶ θάνατος δὲν θέλει εἶσται πλέον, οὔτε λύπη, οὔτε κραυγή, οὔτε πόνος θέλει εἶσται πλέον, ὅτι τὰ πρῶτα ἐπέρασαν.

____
Глянем на присутствующий только в оригинальном варианте монолексический, безо всяких вспомогательных глаголов, футур — ἔσται. Мы к нему ещё вернёмся.

Освежим кратко историю способов выражения будущего времени

В древнегреческом языке существовала синтетическая форма для будущего времени (γράθω > γραψω), часто неотличимая от аориста сослагательного наклонения. Но уже в эпоху эллинизма в речи наметилась тенденция к замене будущего времени различными перифрастическими оборотами. Эта тенденция усилилась в Средние века и привела примерно в XV веке к составному θέλω νὰ+аорист в сослагательном наклонении.

Эволюция была следующей: θέλω ἵνα γράψω, θέλω νὰ γράψω, θὲ νὰ γράψω, θὰ νὰ γράψω, θὰν γράψω и θὰ γράψω. Форма θέ вместо θέλει впервые встречается в XIV веке.

Это θὰ νὰ и θάν впервые встречается в 16 веке, и в том же веке мы находим θα. (ἕνα τραγοῦδι θὰ νὰ πῶ в романе Ερωτόκριτος).
Современный вариант с θὰ вы можете видеть в современном переводе этого библейского стиха.

Кафаревуса, помимо футура с частицей θὰ, использует также древнюю перифрастическую форму θελω+ сослагательное аориста в третьем лице единственного числа, где спрягается только θελω, а аористная часть остаётся неизменной.

Например, Θέλετε γράψει — Вы будете писать.

Именно этот вариант избран в переводе Νεόφυτος Βάμβας 1850 и варианте 17 века от Μάξιμος Καλλιουπολίτης.

И напоследок о синтетическом футуре, по которому формально отслужили панихиду в поздней Античности, но архаистов это не смущало и они плевать хотели на то, что там в разговорном языке померло. Но если архаисты-аттикисты византийского периода вопросов не вызывают, то примеры относительно недавние довольно неожиданны. Например, в мемуарах известного архаиста 19 века (см. выше фото) пишущего на одной из самых жёстких вариантов кафаревусы, который весьма близок к древнегреческому по формам своим, можно прочесть ἔσται παρὼν καὶ ὁ κ. Ραγκαβῆς (будет присутствовать господин Рангавис). Самое интересное, что он, похоже, воспроизводит текст официального приглашения на дипломатические приемы и для девятнадцатого века этот аттический футур смотрится шикарно в своей винтажности. Совсем как оригинальном тексте библейского стиха из Апокалипсиса.

Как можете видеть, первый том потрепан много больше, что объясняется просто — я тягаю его с полки чаще, чем второй. А почему? Потому, что желтый цвет мне нравится больше? Нет, просто студенты реже добираются до второго (Спойлер, Асклепий излечит мальчика).

«Николай Бахтин вспоминал: Это было семнадцать лет назад в Красном Октябре - в Петербурге во время коммунистического переворота. В маленькой холодной квартире на Васильевском острове, при свечах (потому что, разумеется, электричества не было в те дни), нас собралось двенадцать человек во главе с нашим старым учителем, профессором Зелинским. Все мы — знатоки греческого языка, философы и поэты — общество, имевшее обыкновение собираться и обсуждать классические темы в их отношении к настоящему. «Союз третьего Возрождения» - так самонадеянно мы его называли. Потому что мы верили, что были первыми деятелями нового Ренессанса - окончательной и высшей интеграции современным миром эллинской концепции жизни. Потому что, как и все прочее в России, занятия классической филологией были не просто обучением, но, сверх того, способом пересоздать жизнь. Изучение греческого языка было подобно участию в опасном и волнующем тайном заговоре протии самих основ современного общества во имя греческого идеала.»

ταῦτα μὲν ἔστιν οὕτως — ну вот такие вот дела … (Платон)

Когда произносите это, надо вдаль посмотреть задумчиво и философски, представляя себя смесью фридриховского странника над морем тумана и доннатарттовского персонажа над морем обыденности.