Пальцы скользят по волосам, перебирают темные пряди и едва касаются лба. Лёня накручивает синюю кудряшку на палец и хмыкает. Так тихо, чтобы Вова не услышал.
Приморский не видит его улыбки, лежит с закрытыми глазами. Его ресницы слегка подрагивают от собственного дыхания. "Засыпает" – понимает Лёня и продолжает любоваться лицом на своих коленях. Спящий Вова – самый спокойный. Можно рассмотреть его лицо без зазрения совести. Тонкие черты, бледная шея... Красивый. Володя очень красивый. Амурский никогда бы не сказал этого вслух, а тем более – ему. Но сейчас, в настолько трепетной обстановке, ему хочется показать это лицо всему миру, рассказать каждому о красоте Владивостока и нежно хранить в себе восхищение. Тихое, негласное. Лёня бы ни за что не сказал, что действительно любит. Ему и так чужды многие слова.
Вова дышит почти неслышно, размеренно и медленно. Грудная клетка поднимается и опускается, вверх и вниз, вверх и вниз... Хочется остановить время и вечно наблюдать за его сном.
Лёня снова прикоснулся к волосам, погладил по голове. Пробежался взглядом по лицу, остановился на губах... Слегка влажные, розовые и блестящие.
Амурский наклонился к губам и невесомым движением поцеловал, чтобы не проснулся. Володя приоткрыл сначала один глаз, затем второй. Почувствовал всё-таки.
Владивосток хитро улыбнулся и прошептал:

– А я не спал, Лёнь –

– Бесишь – сквозь зубы процедил Амурский, но получилось у него плохо: голос вышел тихим и бережным

– Знаю – улыбнулся Вова, накрутил на палец чёрную прядь Лёни, аккуратно притянул к себе и поцеловал. Бережно, легко.
Володя откинулся на колени Амурского и тихо рассмеялся

– Не дуйся, Лёня. Я люблю тебя –

Ночь давно уже вступила в свои владения, раскинув по чёрному небу тысячи ярких бусин звёзд.
Город спит, лишь листья да ветер поют свою странную песнь, смысл которой понятен лишь им.
Тишина укутывает серые постройки. Пятиэтажки, скудные, однообразные, строят собой не менее образные рисунки на площади нашей земли.
В окне горит тусклый свет, а на плите уже не первый раз кипит чайник.
Айхан зевает, вытягивает свою ногу с довольной улыбкой, демонстрируя красивые, ещё неистоптанные унты.
Ринчин смотрит на узоры с лёгкой улыбкой, такие он у него ещё не встречал, явно новые. Он тихо усмехается, разглядывая непонятные по смыслу для него узоры. Якут расскажет о каждом, достаточно лишь спросить его, и он будет говорить бесконечно.
Уланов выключает давно звенящий, напоминающий о себе чайник. Разливает в чашки кипяток и заварку из каких-то засушенных им ещё летом трав. Туймаада стругает новую партию чира, подталкивая к буряту тарелку строганины. Из колонки тихо играет музыка, Ринчин мягко подпевает ей. Когда Уланов выучил казахский, якут так и не понял, но решил не уточнять, наслаждаясь голосом друга.
Чашки пустеют быстро, разговоры не смолкают. Якут говорит обо всём и ни о чём, рассказывает о работе, о Москве и просто своей жизни. Мешает слова на всех известных ему языках, ругает начальство. Уланов молча слушает, стараясь поддержать диалог, хотя Туймаада и сам прекрасно с этим справляется.
И вот вновь кипящий чайник и новая партия кипятка. Якут протягивает руки к кружке и быстро одёргивает, ошпарившись. На бледном лбу проступают морщины, а голубые глаза недовольно щурятся, хотя, кажется, сщурь он их, глаз и видно не будет.
Ринчин недовольно и как-то устало качает головой, берёт руки якута в свою, мягко поглаживая костяшки его пальцев. Пальцы Айхана тёплые, даже горячие. Хочется греться об него до утра.
Уланов закрывает глаза, ему так охота спать. Полутемнота и горячий чай разморили его, сейчас бы лечь да уснуть. Но Айхан все ещё что-то рассказывает, да так увлечённо, что непонятно, собирается ли он спать. С каждой чашкой чая Туймаада становился все более бодрым, а Ринчин все больше хотел спать. Уже почти сквозь сон слушая эмоциональные рассказы друга и сжимая его руку, он изредка угукал и бормотал что-то невнятное. Якута это ни капли не смущало, он продолжал рассказывать о работе, о пожарах и лесах.

– Ринчин, ты меня слушаешь? – спросил Айхан, резко прервавшись

– М? Да да, продолжай – заспанно ответил Уланов и слегка приоткрыл заспанные глаза.

Туймаада отпустил его руку и отошёл поставить воду на еще один чайник. Слышен шум воды, звон чайника, шаги. Ринчин уже почти совсем спит.

– Так вот, я не закончил... – продолжил якут.

А Уланов уже спал. Сквозь сон слыша знакомый голос, который убаюкивал его, он успокаивался. Погружался в спокойный сон, положив голову на твердую столешницу. А Айхан продолжал говорить, его голос – как колыбельная, тихий и спокойный.
За окном давно сгустилась глубокая тёмная ночь. На небе давно сияли звёзды, почти не скрытые облаками. Все люди уже спали, как и Ринчин, полностью погруженный в сон, слушающий родной голос, словно колыбельную. Так тепло и так хорошо.

На что он надеялся?
Костя сжал руки в кулаки и вздохнул. Сердце щемило от одной только мысли о Юре.

Чем он думал, влюбляясь? Чем он думал, когда, не в силах сдерживать это чувство, рассказал Татищеву всё? И на что надеялся? «Глупый, глупый, знал же всё», – говорил Костя про себя и сгорал от собственных мыслей.

Что же ответил ему Юра на это «чистосердечное признание»? Да ничего хорошего! Наорал, обозвал всеми известными и неизвестными матами и наконец послал куда подальше. Ожидаемо. А чего Костя хотел? Взаимности от гомофоба? Даже звучит смешно. Но это чувство уже несколько веков горело в нем сильным пламенем, которое уже не могло сдерживаться. Уралов знал, что когда-то настанет день, когда ему придётся рассказать всё с самого начала, когда они были совсем маленькими городами. Тогда в Юру действительно было невозможно не влюбиться: весёлый, ещё со здоровым оттенком кожи, молодой и красивый.

Костя сам не знал, как, зачем и почему он это сделал. Просто сделал. Чтобы не хранить в себе огромную тайну, которая уже так давно давит на сердце.
Дышать становилось всё тяжелее и тяжелее. Понимание, что всё никогда не будет как раньше, постепенно спускалось на него. Юра наверняка расскажет и Ане, она тоже отвернется от Кости. Останется он один. Разве что только с Сашей.

Хотелось плакать, но сил на слезы попросту не осталось. Была только боль. Такая сильная, что, казалось, могла выесть душу. Костя зажмурился и тихо всхлипнул. Больно было везде – от глубокого чувства внутри, под рёбрами, до кончиков волос.

Возможно, он и правда заслуживает это. Возможно, заслужил с самого начала.