Читаем в эту субботу !

Мои родители –преподаватели-лингвисты, – а поэтому на даче у нас есть книжная полка с литературой, которую они изучали в институте. Каждое лето, уезжая на дачу, я не беру с собой книги, а читаю те, что стоят на той самой книжной полке. В последний месяц мой выбор остановился на сербском писателе Милорде Павиче и двух его романах: «Последняя любовь в Константинополе» и «Ящик для письменных принадлежностей».

📝 Знаете, про Павича пишут как про автора гипербеллестритики (иными словами, гиперлитературы, в которой (гипер)текст располагает к интерактивному взаимодействию с читателем). В этом есть определённый интерес, особенно для увлечённых эзотерикой: «Последняя любовь в Константинополе» написана по мотивам карт таро – можно сделать себе расклад по указанным схемам из книги и потом проинтерпретировать его через истории, которые в той же книге написаны. Однако, на мой взгляд, подобные эксперименты хоть и представляют собой интересную игру, не увлекают надолго. Книги кишат необычными образами и броскими фразами, которые действительно включают читательскую рефлексию. При этом, отсутствие связи между ними превращает книги в сборники афоризмов (хоть и ошеломительных), что далеко уводит текст от истории.

Однако один из отрывков поразил меня настолько, что я уже две недели вынашиваю желание поделиться им здесь. Казалось бы – эксперимента почти нет, но 10 страниц текста схватывают внимание так ловко и так колко, что чтение не только идёт самостоятельно, но и затрагивает самые тонкие чувства.

Кратко поясняю: «Ящик для письменных принадлежностей» – это роман, составленный из восьми новелл, связанных темой письма и утраты. Каждый рассказ – воспоминание или «письмо», оставленное в ящике, адресованное кому-то или чему-то, уже недостижимому. Тимофей появляется в последней новелле. Он — эмигрант из Югославии, живущий во Франции, переводчик и писатель, который в письме к своей возлюбленной — француженке, с которой у него не сложились отношения, — описывает семь уроков, как забыть сербский язык. Это письмо — его личная попытка справиться с разрывом не только в любви, но и с родиной.

Счастливым стечением обстоятельств «Пути к раю» Корнеля я читала сразу после Павича, который, как оказалось, написал вступительную статью для названной книги. Наблюдательно, что статья оказалась намного интереснее и захватывающе основного текста, в котором очарование от оригинальной формы блёкло под гнётом философского неймдропинга. Пока рассмотрение формы как феномена становится трендом в современных гуманитарных исследованиях, содержание продолжает оставаться в собственной тени – а хочется, вообще-то, и о нём поговорить тоже!

📝 Сразу пишу, что идея «романа в сносках» – ошеломительна. Работа целиком состоит из сносок, отсылающих к тексту, который якобы утерян (или не был написан вовсе), что позволяет читателю самому додумать оригинал рукописи. Иными словами, найден новый путь к возвращению читателю активной позиции, где он не прикован к тексту, а брошен в свободу собственного воображения. Однако, как уже написала, ни единого дюйма для фантазии, за исключением академического размышления о философском пласте, упомянутых авторов.

📝 На первых же страницах – вся коллегия вылизанных в академиях философов: от Спинозы до Хайдеггера. Для любителей приставки «пост» даже Барт упоминается, причём несколько раз. Вброс имени, лёгкое развинчивание основных идей, скрепление с идеями соседнего автора, и в этой абсолютно негомогенной конструкции вырастает текст Корнеля. Чуть ли не до экстатического удовольствия доводит процесс узнавания при виде знакомых имён и концептов. Однако на этом процесс читательского восприятия почти заканчивается. Упоминание философа ради упоминания может сработать в курсовой на третьем курсе, но не в художественной литературе. Иными словами, бессмысленно распушить перья своей эрудиции – иногда поклон коллегам, иногда моноспектакль в цирке. В случае Корнеля, хочется верить, что за этим стоял глобальный смысла поиска «путей к раю».

All in all, вполне вероятно, моё скрупулёзное вычитывание обращений к философским текстам – издержки академической профдеформации, написаний эссе и фраз: «Ася, мы цитату не комментируем, а делаем из неё вывод» от ОС. Поэтому работа Корнеля хоть и впустила разговор о придирчивости, но всё равно осталась в категории «стоит того, чтобы прочитать».

P.S.

Пока писала текст, случайно наткнулась на статью Марии Неклюдовой «Книги в эпоху технической воспроизводимости» (видимо, поклон Беньямину в названии), которая посвящена анализу двух исторических исследований (книг Роже Шартье и Энтони Графтона), где центральными темами являются подлинность текстов, их трансформация через переводы, адаптации, фальсификации и коллективное создание. Книгу Корнеля можно связать со статьей на нескольких уровнях, поскольку он воплощает многие из обсуждаемых идей в художественной форме. Прикрепляю статью, и вбрасываю «Рукопись, найденную в Сарагосе» Потоцкого (странно, что Неклюдова не упоминает её в статье), чтобы соответствовать теме своего текста сегодня.

Писать пост в канал «Кручёных» о собственной презентации это полный карт-бланш, который я могла иметь в цифровом пространстве бильярдной.

Однако речь даже не об этом: авантюра длиною в пару лет трансформировалась из идеи в настоящую печатную книгу! Пока я пытаюсь осознать, что происходит, и поверить в реалистичность происходящего – приглашаю каждого на презентацию!

И, конечно, очень-очень-очень радуюсь 🥳🩵

С приходом осени презентация книги остаётся позади, и стремительнее приближается день отъезда. В связи с этим в мыслях витает прочитанный пару недель назад сборник Рильке «Поздняя осень в Венеции». Делюсь его одноимённым стихотворением.

|

Поздняя осень в Венеции

Она теперь не кажется приманкой для дней, ее ловивших на лету. Хрусталь дворцов позвякивает склянкой, разбитой о зрачок. И красоту

сменил в садах раздрай марионеток, качающихся на ветру. Но от стволов и полуголых веток исходит мощь – и если бы к утру,

удвоив флот, его из Арсенала спустить распорядился адмирал, то на заре, пропахшей небывало

смолою, флот сиял бы у причала, весь в парусах, и ожидал сигнала, непобедим, ловя фатальный шквал.

(Райнер Мария Рильке, 1875–1926)