— Да, Грейнджер. Это был я.

Сегодня между героями наконец прозвучат слова, способные изменить всё, — честные, долгожданные и предельно важные.❤️‍🔥

Когда начала писать 7-ю главу, не думала, что она получится такой объемной. Но что я могла поделать? Герои сами меня вели 🥹

В общем, пришлось сделать две части. Разбивать их на 7 и 8 главы мне совсем не хотелось – они неразделимы.

Поэтому сегодня в этот чудесный светлый праздник я выложу расширенную 7 главу целиком.❤️‍🔥

Сейчас это моя самая любимая часть истории, и я безумно надеюсь, что вы получите такое же удовольствие от чтения, какое я получила при написании!🫶

Глава 7.1 Ситуация обнажающая

Паб «Чёрный грифон» в магической части Лондона был заведением старым, до неприличия дорогим и закрытым. Никаких колдофотографов, никаких любопытных взглядов, никаких журналистов, готовых продать собственную душу за один кадр Драко Малфоя со стаканом огневиски в руке. Именно поэтому Драко выбирал его всегда, когда хотел тишины и спокойствия. А сегодня он хотел этого как никогда.

Драко пришёл первым — за пятнадцать минут до назначенного времени, что было совершенно на него не похоже. Сел за дальний столик у камина, заказал двойной огневиски и уставился на огонь, лениво пляшущий в очаге.

Перед глазами стояло лицо Гермионы. Растрёпанные волосы, опухшие от слёз глаза, дрожащие губы. И её взгляд — Мерлин, сколько всего ему вчера сказали её глаза. Когда она открыла дверь и увидела его на пороге, в этом взгляде было всё сразу: ярость загнанного в угол зверя, недоверие, затравленная боль человека, которого только что вывернули наизнанку перед всей Британией. Она смотрела на него так, будто он был последним, кого она хотела видеть, — и одновременно так, будто если он сейчас уйдёт, она сорвётся окончательно. Но потом, по мере их тихих разговоров, её взгляд начал меняться вместе со словами: ярость уступала место усталости, усталость — растерянности, растерянность — той тихой, почти детской печали, которую она никогда не показывала на людях. А потом, когда Драко не сдержался, и сказал больше, чем изначально планировал, — в её взгляде впервые за вечер появилось что-то тёплое. Она смотрела на него так, будто он только что подарил ей надежду на что-то светлое.

А потом был поцелуй.

И это было совсем не то, к чему Драко был готов. Он шёл к ней с твёрдой установкой  — просто быть рядом, выслушать, поддержать.  Но его планам не суждено было сбыться, она поцеловала его сама.

Грейнджер даже представить не может, что для Драко значил тот поцелуй — отчаянный, солёный от не до конца высохших слёз, полный её боли, её усталости и его невысказанных за долгие годы слов. Это длилось дольше, чем должно было. И закончилось не потому, что кому-то из них не хватило воздуха, а потому, что Драко, собрав в кулак всё, что у него ещё оставалось от его хвалённого самообладания, мягко отстранился. Он позволил себе побыть с ней еще какое-то время, а потом ушёл. Потому что остаться означало бы воспользоваться её слабостью. А этого он себе позволить не мог.

И теперь он сидел в пабе, в десять утра пил огневиски и понятия не имел, что со всем этим делать.

— Малфой, ты выглядишь…мягко говоря, паршиво.

Драко даже не поднял головы. Только дёрнул уголком губ.

— Забини. Ты опоздал.

— Я пришёл ровно в десять, — Блейз неторопливо опустился в кресло напротив, расстёгивая пальто. В идеально сшитом сером костюме, он, как всегда, выглядел так, будто только что сошёл со страниц какого-нибудь скучного делового журнала.

— Это ты пришёл раньше. Что, в общем-то, само по себе диагноз.

Он сделал знак официанту — два пальца, привычный жест — и через минуту перед ним появился стакан виски. Чистого, без льда. Блейз отпил, поморщился, поставил стакан на стол.

— Ну что, как Италия? — спросил Драко, цепляясь за нейтральную тему как за спасательный круг. — Удалось договориться с поставщиками Виталиса для виноградников?

— Конечно. — Блейз пожал плечами.

— Они так торговались, будто их удобрение превращает воду в вино, а не просто улучшает урожай, но в итоге мы сошлись на выгодных условиях. А ты как? Я смотрю, ваше радиошоу бьёт все рекорды по популярности. Моя мать — а ты знаешь, что её невозможно ничем удивить — на прошлой неделе заявила, что ты стал единственным мужчиной, ради которого она готова слушать радио в семь вечера.

— Передай Элеоноре, что я готов вести шоу даже в три часа ночи, если она будет слушать, — невозмутимо отозвался Драко.

Блейз фыркнул и сделал ещё глоток.

— Ладно, приятель, а теперь после маленькой милой светской беседы, скажи мне, что с тобой происходит? Почему мы встретились в пабе в 10 утра?

— Не хотел пить с утра в одиночестве, — невозмутимо ответил Малфой.

— Ладно. А зачем ты решил напиваться с утра пораньше?

— Я просто устал.

— От чего? — Блейз поднял на него изучающий взгляд, — От работы? Или от того, что уже которую неделю ходишь вокруг Грейнджер кругами, как дракон вокруг сокровища, которое боишься тронуть?

Драко поперхнулся огневиски.

— Что?

— Не делай вид, что не понимаешь, — спокойно сказал Блейз.

— Но я действительно не понимаю. Между мной и Грейнджер ничего не происходит, — Драко поставил стакан на стол резче, чем следовало, расплескав огневиски на деревянную поверхность.

— Именно это меня и беспокоит, — Блейз прищурился. — Должно происходить. Но ты, как всегда, предпочитаешь ждать, когда тебе выпадет «идеальный момент», который никогда не наступит.

Драко замер.

Слова Блейза ударили точнее, чем хотелось бы. Он почувствовал, как в груди что-то неприятно сжалось.

— Что, прости?

— Ты слышал.

— Забини.

— Малфой.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, —  отмахнулся Драко.

— Не знаю? — Блейз усмехнулся, и в его усмешке не было злости,— Малфой, мы с тобой делили спальню все годы учёбы. Ты думал, я ничего не замечу? Ты в школе смотрел на неё так, будто она одновременно худшее, что с тобой случилось, и единственное, ради чего стоит просыпаться. Ты называл Грейнджер грязнокровкой и при этом всегда знал, на каком ряду в библиотеке она сидит. Ты делал вид, что ненавидишь, и при этом дрался с Голдштейном на четвёртом курсе после того, как он назвал её страшной. Помнишь эту историю? Ты тогда соврал Снейпу, что он первый начал.

Драко молчал.

— А потом, — продолжал Блейз, — ты уехал из страны на пять лет. И каждый раз, когда мы виделись в Париже или Милане, ты как бы между делом спрашивал у меня, как там «Золотое трио». Не Поттер. Не Уизли. «Трио». Чтобы не выдать себя. Малфой, — он чуть наклонился вперёд, — Ты совершенно отвратительно врёшь близким друзьям.

Драко отвёл взгляд обратно к камину и долго смотрел на огонь, не моргая.

— Кто ещё знает? — наконец спросил он негромко.

— Думаю, никто.

— Пэнси? Тео?

— Я не знаю, Драко, мы никогда это не обсуждали. — Блейз усмехнулся.
Малфой  молчал. Его пальцы сжали стакан так, что костяшки побелели.
И Блейз не выдержал.

— Салазар, Малфой, сколько можно? Мы уже не в школе. Ты не подросток, который боится, что его засмеют за интерес к гриффиндорской зубриле. Ты взрослый мужчина. Она взрослая женщина. В чём проблема?

Драко коротко рассмеялся —  с облегчением, которого сам от себя не ожидал. Наконец, он мог хоть с кем-то это обсудить. Он провёл ладонью по лицу. Потом ещё раз. Потом сделал знак официанту повторить.

— Знаешь, Забини, — произнёс он, глядя в стол, — я пять лет сюда не возвращался именно потому, что был уверен: стоит мне её увидеть, и я наделаю глупостей. Я планировал не возвращаться никогда.

— И что произошло?

— Кафф предложил мне это шоу.

— И ты согласился, не глядя.

— Я согласился, не глядя.

Блейз тихо хмыкнул.

— Малфой, ты понимаешь, что с точки зрения бизнеса это худшее решение в твоей жизни? И при этом, возможно, это лучшее, что ты сделал для самого себя за всю грёбанную жизнь.

— Понимаю. — Драко подался вперед, понизив голос. — Вчера я был у неё дома, Блейз.

Блейз чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Он умел молчать в правильные моменты — это, пожалуй, было его главным талантом.

— Эти статьи, — продолжил Драко, — ты видел?

— Видел. Грязно даже по их меркам.

— Я подумал, что надо её поддержать, хотя я, наверное, последний человек, которого она хотела видеть в тот момент.  Но… я узнал у Пэнси адрес и отправился к ней. Без приглашения.

— И?

— И она открыла дверь. — Драко покрутил стакан в руках. — Хоть и не сразу, но впустила. И мы сидели до ночи, разговаривали, она плакала, а я не знал, что сказать, чтобы она перестала. Это было ужасно — видеть её в таком состоянии.

Он замолчал. Блейз не торопил.

— А потом она поцеловала меня, — тихо закончил Драко. — Это было… — он покачал головой, — Я не ожидал такого поворота, честно говоря. Ну, а потом я ушёл.

— Ушёл, — ровно повторил Блейз.

— Конечно, я ушёл, чёрт возьми! А что я должен был сделать? Она была пьяна, разбита и хотела большего. Я должен был уйти.

Я дал ей время осмыслить всё, что произошло между нами.

Блейз посмотрел на него долго и внимательно. Потом, неожиданно мягко, произнёс:

— Ты всё сделал правильно. Но больше ты не можешь отсиживаться в стороне как какой-то неудачник. Я не берусь утверждать, что ты нравишься Гермионе, но, сам подумай, она запросто могла тебя вчера не впустить, верно?

Драко нехотя кивнул, а Блейз продолжил:

— Однако она пригласила тебя в свой дом, она открылась тебе и сама поцеловала. Даже, если это было сделано под влиянием эмоций, алкоголя, всё равно, это что-то да значит. — Блейз откинулся на спинку стула и поднял стакан, словно произнося тост, — Так что, мой дорогой друг, пришло время для решительных действий.

— На что ты намекаешь, Забини?
Блейз пожал плечами и допил свой виски.

— Для начала — перестань быть придурком и пригласи даму на свидание. Всему тебя учить.

Впервые за долгое время Драко вдохнул полной грудью. Он наконец поговорил с другом о том, что мучило его годами, и с удивлением понял, что ничего страшного не произошло — и небо не обрушилось, и земля не разверзлась, и мир продолжал крутиться.

***

Гермиона вошла в студию за час до эфира — привычка, от которой она не могла отказаться, сколько бы Кафф ни говорил, что ей не нужно приезжать так рано. Ей нужно было настроиться. Перебрать сценарий. Проверить звук. Убедиться, что всё идеально.

Она открыла дверь студии и замерла.

Драко уже был там.

Он сидел в кресле перед пультом, откинувшись на спинку и глядя в потолок. Пиджак его темно-синего костюма висел на спинке кресла, а рукава белой рубашки закатаны до локтей, открывая бледные предплечья с выступающими венами. Перед ним стояла чашка кофе — уже наполовину пустая.

Посмотрев на вошедшую девушку, Драко улыбнулся.

— Привет, Грейнджер, — протянул он, внимательно изучив её лицо, — Как ты себя чувствуешь?

— Привет, — она отвела взгляд, смущенно кашлянув. — Хорошо. Спасибо тебе за зелье. Оно сработало почти мгновенно.

Услышав, что у неё всё в порядке, Малфой заметно расслабился и с довольным видом кивнул.

—  На здоровье.

Она сделала шаг ближе, и в её глазах загорелся тот самый азартный огонек, который Малфой знал слишком хорошо.
—  Скажи, — она прищурилась, пытливо глядя ему в глаза. — Как ты добился такого вкуса? Это точно была мята. Но ведь она напрочь нейтрализует настой лунного камня. Как это вообще сработало?

— Это коммерческая тайна, моя дорогая Грейнджер, — Драко подмигнул ей.

— Да брось, — она закатила глаза, но уголки губ дернулись в улыбке. — Ты же не думаешь, что я, узнав твой маленький секретик, тут же побегу строить фармацевтическую империю? Просто утоли моё любопытство.

— Всегда такая любознательная, Грейнджер, — мягко усмехнулся Драко, — Ладно. Если сначала настоять лунный камень на лимонном соке, кислота создает защитный слой, который не дает мяте нейтрализовать его действие.

— Неплохо, Малфой.
— «Неплохо»? — он округлил глаза в притворном возмущении, — Я совершил чёртов прорыв. Я гениален, признай.

Гермиона вдруг весело фыркнула и прикрыла рот ладонью, пытаясь сдержать смех. Она покачала головой, глядя на него с легкой иронией:

— Ладно, Малфой, пусть будет так.
Гермиона прошла к своему креслу и бросила взгляд на разложенные бумаги.

— Сегодня говорим о ревности? — она потянулась к сценарию.

— Нет, у нас изменения, — Драко прикусил нижнюю губу, усилием воли сохраняя серьезное выражение лица.

Гермиона замерла с протянутой рукой.

— Изменения, — тупо повторила Грейнджер, на мгновение задержав свой взгляд на его губах, — Ладно.

Грейнджер подозрительно прищурилась и взяла со стола свою копию сценария. Прочитав заголовок, она почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а затем тут же вернулась обратно — горячей волной, добравшейся до самых ушей.

«ИСПОЛЬЗОВАНИЕ МАГИИ ВО ВРЕМЯ СЕКСА: ЗА ИЛИ ПРОТИВ?»

— Кафф совсем сошёл с ума? —прошипела Гермиона.

Лицо Малфоя вдруг преобразилось: уголки губ дернулись вверх, а в глазах заплясали шаловливые искорки.

— Я сам предложил эту тему, Грейнджер.

— Ради всего святого, зачем? — всплеснула она руками.

— Да ладно тебе, — он продолжал улыбаться, — Не волнуйся. Я обещаю вести себя прилично.

— Да уж, конечно, — выдохнула она, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

Когда на стене мигнули магические часы, а над дверью привычно вспыхнула красная лампа, ведущие синхронно надели наушники и придвинулись ближе к своим микрофонам.

— Добрый вечер, магическая Британия, — Гермиона, несмотря на лёгкую нервозность из-за такой откровенной темы эфира, говорила ровно, — С вами «Голая правда», Гермиона Грейнджер

— …и Драко Малфой, — лениво подхватил он. — И прежде, чем мы перейдём к нашей сегодняшней теме, — голос Драко звучал обманчиво ровно, но в нём лязгнула сталь, от которой у Гермионы по спине пробежал холодок. — Одно небольшое отступление. Обещаю, оно будет коротким, но весьма познавательным.

Гермиона перевела недоумённый взгляд на Драко, но он смотрел исключительно на микрофон.

— На этой неделе желтая пресса — не будем пачкать эфир названиями — разразилась серией статей о моей соведущей. С формулировками вроде «черствая», «сухая», «неспособная на любовь неудачница». Я прочитал это. И, признаться, был впечатлен.

Драко замолчал на мгновение.

— Впечатлён, дорогие мои, тем уровнем интеллектуальной нищеты, который нужно иметь, чтобы написать подобное о Гермионе Грейнджер. Позвольте прояснить для тех, у кого проблемы с памятью: женщина, сидящая напротив меня, в восемнадцать лет вытащила эту страну из пепла. А пока авторы этих статеек учились правильно держать перо, она переписывала законы, ставила на колени Визенгамот и защищала те слои нашего общества, до которых никому не было дела.  А теперь она сидит здесь вечерами, чтобы терпеливо слушать, утешать и помогать тем из вас, кто запутался в собственных чувствах и ищет поддержки.

Драко сделал паузу.

— И вот эту женщину назвали «сухой и неспособной на чувства». — Он коротко, без улыбки усмехнулся. — Я бы поинтересовался, чем именно авторы измеряли её способность на чувства, но боюсь, ответ меня разочарует. Скажу вам как человек, который имеет удовольствие несколько вечеров в неделю сидеть напротив Гермионы Грейнджер: у неё невероятно большое и доброе сердце. Мало кто может сравниться с ней в искренности, душевном тепле и умении так тонко чувствовать мир.

Гермиона почувствовала, как к щекам приливает жар, и быстро уставилась в свой сценарий, чтобы не выдать себя.

— И, кстати, отдельно — про её «одиночество». — В голосе Драко появилась едва уловимая ирония. — С чего, простите, авторы этих статей вообще взяли, что она одинока? Из-за того, что она не появляется на обложках светской хроники под руку с очередным ухажёром? Из-за того, что не даёт вульгарных интервью о своей личной жизни? Дорогие мои, если женщина не опускается до того, чтобы продавать подробности своих отношений по два сикля за слово, — это не значит, что у неё никого нет. Это значит, что у неё есть достоинство. Чувствуете разницу? Я понимаю, для авторов ранее упомянутых статей это понятие незнакомое, но рекомендую посмотреть в словаре. На букву «Д».

Кафф за стеклом издал странный звук, похожий на придушенный смешок. А Гермиона широко распахнула глаза и на несколько секунд перестала даже моргать, поражённая его яростной защитой.

— А теперь — слово редакторам. Мой голос звучит вежливо, но пусть это не вводит вас в заблуждение. Магическая Британия устроена куда теснее, чем вам кажется, и все нити, так или иначе, ведут ко мне. Все ваши рекламодатели, ваши поставщики и даже те, кто подписывает ваши счета, — это мои давние знакомые. До сегодняшнего дня мне было безразлично, что вы печатаете, но теперь правила игры меняются. Если я снова увижу имя Гермионы Грейнджер в подобном ключе, я сделаю так, что ваша газета станет нерентабельной уже к утру. И поверьте, я не буду чувствовать ни капли сожаления.

В студии повисла оглушительная тишина. За стеклом Кафф открыл рот и забыл его закрыть.

Драко наконец повернулся к Гермионе, и в его глазах, еще минуту назад холодных, теперь сквозила едва заметная нежность, предназначенная только для неё.

— Грейнджер, прости за задержку. Можем начинать эфир. 

Гермиона посмотрела на него, и в её взгляде смешались потрясение и та тихая, глубокая благодарность, что бывает сильнее любых слов. Она беззвучно, едва заметно прошептала «спасибо», и на секунду их мир сузился до этого единственного движения губ, от которого у Драко перехватило дыхание. Но магия момента разбилась о суровую реальность: мигающая лампа напомнила о том, где они находятся. Девушка спохватилась, поправила микрофон и, собравшись с мыслями, снова развернулась к микрофону.

— Что ж, это было эффектно, но пришло время вернуться к нашему шоу. Малфой, передаю слово тебе.

— Сразу предупреждаю, тема сегодня довольно пикантная.  Мой совет: уберите детей от радиоприёмников или, по крайней мере, наложите на них Муфлиато. И налейте себе чего-нибудь покрепче.

— Малфой, прекрати пугать людей.

— Я их предупреждаю, Грейнджер. Это разные вещи. — Он подался к микрофону. — Тема сегодняшнего вечера, дорогие слушатели, способна поставить в тупик даже самых искушённых из вас. Использование магии во время секса: за или против?

Гермиона сделала глубокий вдох. Если она сейчас покраснеет — он съест её живьём. Поэтому она решила играть на опережение.

— Что ж, прежде чем мы перейдём к рассуждениям, я думаю, нашим слушателям будет крайне интересно услышать, Малфой, — Она медленно повернулась к Драко, и в её глазах вспыхнул откровенно мстительный огонёк. — Скажи честно: ты сам используешь магию в интимных отношениях?

За стеклом Кафф, кажется, поперхнулся собственным чаем. Драко же, против её ожиданий, даже не дрогнул. Он медленно отложил перо, откинулся в кресле и посмотрел на неё с таким видом, будто она только что сделала ему подарок на Рождество.

— Конечно использую, Грейнджер. — Его голос прозвучал в эфире спокойно, уверенно, почти лениво. — Странно было бы лишать себя и партнёршу дополнительных возможностей, которые предоставляет магический мир. Магглы вынуждены довольствоваться тем, что у них есть. У нас же в распоряжении целый арсенал. Не пользоваться им — это всё равно что иметь «Молнию», а на квиддичное поле выходить с обычной хозяйственной метлой. Глупо. И, признаемся, немного оскорбительно по отношению к партнёрше.

— Это… — Гермиона на секунду растерялась от такой откровенности, — это вообще-то был риторический вопрос.

— Разве? Мне показалось, он был абсолютно конкретным. — Он позволил себе короткую усмешку. — И раз уж мы заговорили о конкретике…

Драко неторопливо поднял левую руку и положил её на стол — так, чтобы свет студийных ламп скользнул по тяжёлому серебряному кольцу, которое он носил на большом пальце. Фамильная печатка Малфоев. Гермиона видела её на нём ещё со школы — и ни разу не задумалась о том, зачем носить родовой герб на большом пальце левой руки, а не на безымянном, как принято.

— Видишь это, Грейнджер? — он чуть повернул кисть, и герб сверкнул на свету. — Все думают, что это просто фамильная печатка. Дань традициям, символ рода, скучная аристократическая атрибутика. — Уголок его губ дёрнулся. — Так вот, это не просто печатка.

Гермиона почувствовала, как у неё пересохло в горле. Она категорически не хотела знать продолжения. Ладно, на самом деле, мысленно она одновременно и умоляла его замолчать, и молилась о продолжении.

— В подростковом возрасте, — продолжил Драко, и в его голосе, разлетевшемся по радиоволнам, отчетливо проступила шаловливая нотка, — я был, скажем так, крайне изобретателен. И, имея доступ к довольно… специфической библиотеке родового поместья, я придумал, как заключать определённые заклинания в предмет. Точнее — в это конкретное кольцо. Достаточно лёгкого прикосновения, движения большого пальца — и заклинание срабатывает. Беспалочково. Беззвучно. И, что самое приятное, — он медленно провёл подушечкой указательного пальца по поверхности печатки, — совершенно незаметно для окружающих.

В студии стало очень тихо. Гермиона на автомате схватилась за стакан с водой и сделала большой глоток, отчаянно надеясь, что её лицо сейчас не цвета спелого помидора.

— Малфой, — выдавила она, — это, вообще-то, незаконно.

— Это, вообще-то, гениально, — невозмутимо парировал он.

— И, прежде чем ты обвинишь меня в использовании запрещённой магии, Грейнджер, успокойся. Никаких ментальных, никаких подчиняющих, ничего из списка тёмных. Бытовая, сенсорная и, иногда, согревающая магия. Всё в рамках закона. Просто… удобно.

— Приведи пример, — потребовала она прежде, чем успела прикусить язык.

Драко медленно повернул к ней голову. В его серых глазах заплясали те самые опасные искорки, и Гермиона мгновенно пожалела о своей гриффиндорской импульсивности.

— С удовольствием, Грейнджер. Раз уж ты настаиваешь. — Он снова подался к микрофону, но взгляд не отвёл. — Пример первый. Самый невинный. Светский ужин, скучная беседа о новостях из мира политики, партнёрша рядом, на ней — длинное вечернее платье. Лёгкое движение большим пальцем — и согревающие чары мягко скользят по её коже. По спине, по шее, по запястью. Ощущается как прикосновение теплых рук. Никто за столом ничего не замечает. Кроме неё. И когда ужин заканчивается, поверь мне, дважды просить уехать домой не приходится.

Гермиона почувствовала, как у неё против воли сжались пальцы ног в туфлях.

— Пример второй, — продолжал он безжалостно. — Лифт. Театр. Или любое замкнутое пространство. Лёгкое заклинание невесомости, заключённое в той же печатке. Знаешь, что происходит, когда у партнёрши на пару секунд исчезает гравитация? Она инстинктивно хватается за того, кто рядом. Очень крепко. — Уголок его губ снова дёрнулся. — Очень удобный способ сократить дистанцию.

— Это манипуляция, Малфой, — севшим голосом заметила Гермиона.

— Это приглашение, Грейнджер. От которого она в любой момент может отказаться. — Он выдержал паузу, глядя на неё в упор. — Но, если ты хочешь более… конкретные примеры — изволь. В кольце есть ещё пара чар, которые я особенно ценю. Лёгкие электрические импульсы. Контролируемая вибрация. Постоянная или пульсирующая - как угодно. Ровно такой интенсивности, какая нужна в конкретный момент. — Он медленно улыбнулся, глядя ей прямо в глаза. — Скажем так, моя печатка прекрасно справляется с функцией маленькой, очень элегантной игрушки.

Гермиона забыла, как дышать. За стеклом Кафф, кажется, схватился за сердце.

— Чёртов гений, — вырвалось у неё прежде, чем она успела закрыть рот ладонью.

Драко впервые за эти недели совместной работы откровенно расхохотался. Его низкий, бархатный смех разлился по эфиру такой волной, что, если бы она не сидела, у неё бы точно подкосились коленки.

— Записал. С этим комплиментом я буду засыпать ближайшие месяцы, Грейнджер.

Гермиона несколько секунд молчала, пытаясь собрать остатки своего профессионализма с пола студии. Затем сделала глубокий вдох.

— Ладно, Малфой, — она кашлянула, — А что насчёт безопасности? Что насчёт партнёрши, которая может быть не готова? Ты вообще спрашиваешь, прежде чем превращать спальню в аттракцион?

Драко медленно повернул голову. Его серые глаза остановились на ней с таким видом, будто он впервые её увидел.

— Грейнджер, — произнёс он негромко, — я никогда в жизни не прикасался так к женщине, которая бы меня об этом не попросила. Дважды. — Пауза. — Что касается согласия на магию — конечно, спрашиваю. Это не только вопрос морали. Это ещё и вопрос вкуса. Заставлять — пошло.

Щёки Гермионы предательски вспыхнули. Она резко уткнулась взглядом в пульт.

— Что ж… полагаю, в этом мы хотя бы сходимся. — Она сделала вдох. — Лично я считаю, что лучшая «магия» в близости — это эмоциональная связь между двумя людьми. Никакие чары не заменят настоящего понимания.

Драко улыбнулся одними уголками губ.

 — Грейнджер, чувства и магия — не взаимоисключающие вещи. И я очень надеюсь, что когда-нибудь ты позволишь себе испытать этот эффект на себе.

За стеклом Кафф буквально сиял. На пульте замигал первый сигнал.

— У нас первый звонок, — Гермиона вцепилась в эту возможность, как за единственный шанс удержаться на плаву.

— Здравствуйте, вы в эфире «Голой правды». Представьтесь, пожалуйста.

— Здравствуйте, я Томас. Моя девушка недавно предложила… в общем, она купила магические игрушки и предложила использовать чары обострения чувств. И я не знаю… меня это задело.

Как будто ей не хватает меня самого, и она хочет заменить меня магией.

Гермиона только открыла рот, чтобы ответить что-то ободряющее, как встрял Малфой.

— Томас, простите за прямоту, но Вы клинический идиот, — холодно и иронично уронил Драко.

— Малфой! — возмущённо ахнула Гермиона, но он лишь поднял руку, останавливая её.

— Грейнджер, дай мне закончить, и я обещаю — он скажет мне спасибо. — Он снова обратился к микрофону. — Томас, давайте разберёмся. Вашей партнёрше хватило смелости пойти в магазин для взрослых — а это, поверьте мне, для большинства ведьм тот ещё подвиг, — выбрать конкретные предметы, изучить определённые чары и принести всё это вам. Вам. Потому что она хочет это попробовать с Вами. Вы понимаете, какого уровня доверия всё это требует? И что вы с этим доверием делаете? Дуетесь.

— Но мне показалось, что…

— Вам показалось, Томас. Это ключевое слово. — Драко откинулся в кресле. — Магия не заменяет мужчину. Она дополняет его. Ваша партнёрша не пытается вас заменить, поверьте мне. Она пытается с вами хорошенько развлечься. А вы превратили её инициативу в личное оскорбление. Поздравляю, теперь она будет десять раз думать, прежде чем снова к вам с чем-то прийти.

Гермиона глубоко вздохнула, готовясь смягчить удар.

— Томас, Малфой формулирует жёстко, но, по сути, он прав. Послушайте меня. То, что вы почувствовали — это абсолютно нормальная реакция. Многие мужчины в первый раз воспринимают подобную инициативу партнёрши как угрозу собственной состоятельности. Это не делает вас плохим. Но Вам нужно принять решение. Вы можете остаться в этой реакции — и тогда вы, как сказал мой соведущий, постепенно отучите её предлагать что-то новое. А можете задать себе один важный вопрос: что именно вас задело на самом деле? Страх не справиться? Ощущение, что вы чего-то не знаете? Или просто непривычка к тому, что инициативу проявляет она, а не вы?

— Я… — голос Томаса стал тише, — наверное, всё сразу.

— Спасибо за честность, — мягко произнесла Гермиона. — Это уже много значит. И теперь самое важное: поговорите с ней. Не «выясняйте отношения», а именно поговорите. Скажите ей ровно то же, что сейчас сказали нам. Что вам важно знать, что её к вам по-прежнему влечёт. Что вам нужно немного времени, чтобы привыкнуть к новому формату. Большинство ведьм воспримут такую честность с огромным облегчением.

— И ещё, Томас, — добавил Драко, и его голос неожиданно стал спокойнее, без прежней колкости. — Запомните одну простую вещь. Женщина, которая хочет вас заменить, обычно покупает игрушки для личного пользования. То, что ваша партнёрша к вам пришла, — это не сигнал тревоги. Это комплимент.

— А что касается самих чар обострения чувств, — снова подхватила Гермиона, чувствуя, что разговор наконец-то выходит на конструктивные рельсы, — позвольте небольшую практическую ремарку. Это совершенно безопасное направление магии при правильном применении. Главное — начинать с минимальных дозировок, обязательно тестировать заклинание на небольшом участке кожи перед основным использованием и согласовывать все ощущения друг с другом в процессе. Не молча. Вслух. Это, кстати, отдельный навык, который очень сильно сближает.

— Полностью согласен со своей очаровательной коллегой,  — не удержался от лёгкого флирта Драко.
— Томас, вы ещё на линии?

— Да… да, я здесь. — Голос звучал заметно бодрее. — Я… я понял. Мне правда есть над чем подумать. И… поговорить.

— Вот это уже разумная реакция, — одобрительно кивнул Драко. — Удачи, Томас. И, ради Мерлина, не приходите домой с цветами и извинениями. Это будет выглядеть жалко. Просто скажите ей: «Давай попробуем». И посмотрите, как изменится её лицо.

— И, Томас, — добавила Гермиона уже мягче, — главное — помните: магия, игрушки, заклинания — всё это лишь инструменты. Настоящая близость рождается не от того, какие чары вы используете, а от того, насколько вы готовы быть друг с другом честными. В том числе про свои страхи. Удачи вам.

Связь оборвалась. Гермиона сделала глоток воды и краем глаза посмотрела на Драко.

Он смотрел на неё с тем самым выражением, которое в последнее время часто появлялось у него во время эфиров — будто он одновременно был ей ужасно недоволен и при этом не мог отвести взгляд.

— Что? — тихо спросила она, прикрыв микрофон ладонью.

— Ничего, Грейнджер, — так же тихо ответил он.

— Что ж, сегодня наш эфир пошел немного не по плану, поэтому у нас осталось время лишь на еще один звонок, — Гермиона нажала кнопку. — Здравствуйте, вы в эфире.

— Здравствуйте. — Голос был женский, низкий, уверенный. — Меня зовут Селеста. И у меня вопрос скорее к мистеру Малфою. Мой мужчина… настаивает на использовании заклинания подчинения во время близости. Говорит, что это «всего лишь игра». Я согласилась один раз — и мне было ужасно. Но он считает, что я просто «не расслабилась». Что мне делать?

В студии стало очень тихо. Гермиона почувствовала, как у неё напряглись плечи. Она открыла рот, но Драко уже подался к микрофону, и в его голосе не осталось ни капли прежней лёгкости. Только сталь.

— Селеста. Слушайте меня очень внимательно. Любое заклинание подчинения, применённое к партнёру без его искреннего, добровольного и трезвого согласия — это не игра. Это насилие. Юридически — попадает под статью о применении ментальных чар без согласия. Этически — обсуждению не подлежит. И тот факт, что вы согласились один раз и вам было плохо, означает только одно: вы дали ясный ответ. «Нет» после «попробую» — это всё ещё «нет».

— Селеста, — голос Гермионы дрожал от плохо сдерживаемого гнева, направленного, впрочем, совершенно не в сторону звонившей, — то, что вы описываете, — это не вопрос вкусов в постели. Это серьёзный тревожный сигнал. Человек, который говорит вам, что вы «просто не расслабились» после того, как вам было плохо — не уважает ваши границы. И он не перестанет. Я очень прошу вас: обратитесь в Отдел поддержки пострадавших при Министерстве. Это конфиденциально и бесплатно. И, пожалуйста, не оставайтесь в этом одна.

— Селеста, — добавил Драко, и его голос стал почти жёстким, — мужчина, который применяет к женщине чары подчинения ради собственного удовольствия, — это не партнёр. Уходите. Сегодня же.

На том конце послышался прерывистый вздох — и тихое, почти шёпотом: 

— Спасибо. Я… я так и сделаю.

Когда связь оборвалась, Гермиона медленно повернула голову к Драко. Впервые за две недели их совместной работы они смотрели друг на друга без единой иголки в глазах.

— Хорошо сказано, Малфой, — тихо произнесла она.

— Ты тоже не оплошала, Грейнджер, — так же тихо ответил он. И затем, чуть громче, уже обращаясь к аудитории, — Что ж, дорогие слушатели, после такого нам всем не помешает пауза. Но прежде, чем попрощаться, мы с Грейнджер по традиции зададим друг другу по одному вопросу.

— Ты первый, Малфой.

Драко медленно повернулся в кресле, полностью развернувшись к ней. Положил локоть на стол, оперся подбородком на сжатый кулак. Его серые глаза смотрели на неё с тем самым выражением, от которого у неё всё это время предательски сбивалось дыхание.

— Хорошо, Грейнджер. Вопрос в тему сегодняшнего эфира, не обессудь. Хоть раз за всю свою сознательную жизнь ты использовала магию во время близости? Любую — но противозачаточные чары не в счёт.  

Гермиона почувствовала, как кровь приливает к щекам со скоростью «Молнии». Тысячи слушателей. Кафф за стеклом, едва не падающий со стула. Эти дерзкие серые глаза напротив.

Солгать было нельзя. Это правило рубрики. Уйти от ответа — означало проиграть ему всухую.

— Да. Заглушающие чары, — она вздёрнула подбородок. — И прежде чем твоя фантазия унесёт тебя слишком далеко, Малфой, уточню: это была техническая необходимость. В моей первой квартире после войны стены были до неприличия тонкими. Я не хотела причинять неудобство соседям. Слава Мерлину, я потом переехала в более приличное жильё.

Драко весело фыркнул, рассматривая её с нескрываемым, почти мальчишеским восторгом.

 — Грейнджер, ты себе не изменяешь, — протянул он и негромко рассмеялся, — Даже в такой момент ты умудряешься думать о покое соседей и соблюдении общественного порядка. Это чертовски мило.

Значит, ты была настолько громкой, что Министерство могло выслать тебе сову с предупреждением о нарушении тишины?

Гермиона сделала глубокий вдох, пытаясь игнорировать горящие кончики ушей. Пора было перехватывать инициативу. 

— Это уже второй вопрос, Малфой. Помни о правилах — теперь моя очередь. И мой вопрос будет более… профессиональным. Скажи честно: ты слушал моё шоу до того, как Кафф предложил тебе работу моим соведущим?

— Все до единого, Грейнджер, — мягко произнес он. — Я не пропустил ни одной минуты твоего вещания с самого первого дня. Я слушал их в Париже, в Риме, в Цюрихе. Каждое твоё слово. Я твой самый преданный фанат.

Внутри у Гермионы все перевернулось. Осознание того, что он слушал все её эфиры, отозвалось неожиданным теплом в груди. Это было чертовски мило, и она даже не пыталась скрыть улыбку. 

Как только эфир подошел к концу, и Кафф поспешно скрылся за дверью, Гермиону охватило  беспокойство: пришло время для серьезного разговора. Малфой мгновенно уловил перемену в её настроении и внимательно посмотрел на неё, ожидая первых слов. 

Девушка медленно полезла в сумку и достала маленький свёрнутый кусочек пергамента. Тот самый, который сегодня утром прилетел к ней вместе с флакончиком антипохмельного зелья.

Гермиона разгладила пергамент пальцами. 

— Малфой, — тихо произнесла она, не поднимая глаз от пергамента.

— Грейнджер. — Его голос прозвучал ровно, но она услышала в нём едва уловимое напряжение.

Она наконец подняла глаза. Драко сидел в своём кресле, не двигаясь. Локоть на столе, подбородок на сжатом кулаке. Но смотрел он на неё так, будто уже знал, что сейчас произойдёт. Будто ждал этого. Возможно, дольше, чем она.

Гермиона положила записку на стол между ними. Аккуратно. Молча.

— Это твой почерк, — произнесла она ровно.

— Это мой почерк, — так же ровно подтвердил он.

— Мне хватило одного взгляда на него, чтобы понять, что я уже видела эти аккуратные буквы.

Драко молчал. Не отводил взгляд. Не двигался. Только пальцы — едва заметно — крепче сжались в кулак.

— Это ведь ты подарил мне ту книгу? — продолжила Гермиона, и голос всё-таки чуть дрогнул.

Пару секунд он смотрел на неё, не отводя глаз, а потом спокойно сложил руки на столе. И медленно кивнул, будто этот простой жест стоил ему огромных усилий. 

— Да, Грейнджер. Это был я.
Гермиона не отвела глаз. Внутри у неё всё горело — паника, облегчение, злость, нежность, всё сразу, — но снаружи она оставалась идеально собранной. Гриффиндорка до мозга костей.

— На маскараде тоже был ты? 
Драко коротко, горько усмехнулся. 

— Надо же, — произнёс он негромко. — Мне понадобилось столько лет, чтобы наконец прийти к этому разговору. Да, Грейнджер, на балу был тоже я.

— Малфой… — её голос наконец дрогнул. — Что всё это значит?

Он долго смотрел на неё, как будто не находя слов. В его серых глазах застыла тяжелая, изматывающая усталость, граничащая с обреченностью, но в самой их глубине, почти невидимо, теплился едва уловимый огонек надежды.

— Грейнджер, — наконец произнёс он, — я не думаю, что эта студия подходящее место для такого разговора. Если ты действительно хочешь знать всё — каждый ответ на каждый твой вопрос, — поужинай со мной. Завтра. — Уголок его губ дёрнулся в несмелой улыбке. — Я понимаю, как это звучит. И я не уверен, что заслужил «да». Но я хочу хотя бы попытаться.

Гермиона не могла дышать.
Внутри у неё всё пылало. Где-то в глубине души она боялась — боялась смертельно, до сухости во рту, — что он струсит. Что отшутится. Что отведёт глаза, бросит что-нибудь язвительное, превратит этот момент в очередное шоу, и тогда ей придётся улыбнуться, кивнуть и сделать вид, что ничего не произошло. 

Но этого не произошло. И тогда Гермиону накрыло волной облегчения; она даже не осознавала, как сильно боялась его очередных игр, пока он не разрубил этот узел своим честным признанием. Это было именно то, в чем она так отчаянно нуждалась.

— Нет, — выдохнула она.

Малфой заметно напрягся, его плечи окаменели — в его взгляде на мгновение мелькнул настоящий страх вперемешку с болью.

Заметив его реакцию,  Гермиона поняла, что он неверно воспринял её отказ.

— Малфой, неужели ты думаешь, что я буду ждать твоих ответов до завтра? — Гермиона вскинула подбородок, и на её губах появилась едва заметная, дерзкая улыбка. — Мы идем прямо сейчас.— безапелляционно заявила она.

Драко на секунду замер, а затем коротко и тепло усмехнулся — в этом тихом звуке, который вырвался у него из груди, слышалось такое глубокое облегчение, что Гермиона почувствовала, как между ними наконец растаяло какое-то невидимое напряжение.

— Как скажешь, Грейнджер. Тебе нравится итальянская кухня?

— Нравится.

 — Дай мне десять минут, и я всё устрою. Жди здесь.

Он вернулся почти мгновенно с довольным видом и достал из кармана маленькое серебряное зеркальце.

— Ты выходил припудрить носик? — нахмурилась Гермиона.

— Это портключ, — Малфой улыбнувшись, закатил глаза.
Гермиона поражённо уставилась на парня.

— Как и где ты достал портключ за десять минут? 

— Я выходил, чтобы переговорить кое с кем по камину. А портключ у меня бессрочный и зачарован на перемещение в любую точку мира в любое время суток. Он всегда со мной — это удобно, когда владеешь офисами по всей Европе.

Он беззаботно пожал плечами, а Гермиона еле удержала свою челюсть на месте.

— Должно быть, это чертовски дорого.

— Не для меня, Грейнджер.

— Ну, еще бы, — беззлобно фыркнула Гермиона.

— Ну, что, готова? — дождавшись её кивка, он протянул ей руку с зажатым в пальцах зеркальцем, — Тогда держись за меня крепче.

Глава 7.2. Ситуация обнажающая

Первое, что Гермиона почувствовала — это запах. Соль, тёплый камень, лёгкий аромат лимонных деревьев. Потом — звук волн где-то совсем близко. Она открыла глаза.

Они стояли на узкой террасе небольшого ресторана, расположенного на самом краю скалы. Внизу, в чернильной темноте, мерцало море. Над головой — невозможное количество звёзд, каких в Лондоне не бывает по определению. На террасе стоял один-единственный столик, накрытый белой льняной скатертью. Вокруг парили зачарованные свечи, а на ветках лимонного дерева висели волшебные фонарики.

— Малфой, — медленно произнесла Гермиона, изумлённо оглядываясь — где мы?

— Капри. Маленький ресторан, который не значится ни в одном путеводителе. Он принадлежит одному моему хорошему другу. Он закрыл заведение на сегодняшний вечер.

— Закрыл… весь ресторан? 

Гермиона не понимала, как он смог организовать всё это за проклятые десять минут. Ни один мужчина не устраивал для неё ничего подобного, не говоря уже о том, чтобы сделать это за столь сжатые сроки.

— Я обещал тебе все ответы на все вопросы, Грейнджер. — Он отодвинул для неё стул. — Я бы не хотел вести этот разговор при свидетелях. 

Она села. Он — напротив. У столика тихо появился официант, поставил между ними бутылку белого вина в ведёрке со льдом, наполнил два бокала и, коротко поклонившись, исчез так же бесшумно, как появился.

Какое-то время они молчали. Драко медленно крутил бокал в пальцах. Гермиона смотрела на море. 

— Ну что, Грейнджер. — Драко наконец поднял на неё глаза. — С чего начнём?

— С самого начала, — тихо ответила она. — Когда ты впервые… Когда это началось?

Он коротко усмехнулся, отвёл взгляд к морю и какое-то время молчал, будто собираясь с мыслями.

— Третий курс, — наконец, произнёс он. — Прорицания. Ты тогда устроила скандал Трелони. Сказала ей, что прорицания — это полная чушь, забрала свою сумку и ушла из класса, гордо задрав свой носик.

Гермиона тихо рассмеялась.

— Ты это помнишь?

— Грейнджер, — он покачал головой, — я это помню в деталях. Как ты заправила прядь за ухо, прежде чем встать. Как дерзко ты улыбнулась, когда предложила Трелони сходить на свидание с хрустальным шаром. Как у неё отвисла челюсть. И как Поттер с Уизли сидели с такими лицами, будто увидели василиска. — Он сделал глоток вина. — До этого момента ты была для меня… просто фоновым шумом. А в тот день я вдруг увидел не раздражающую подружку Поттера. Я увидел просто девчонку, которая встала и сказала вслух то, что весь класс думал про себя — и которой было совершенно плевать, что подумают остальные. Это было… — он покачал головой, — это было очень забавно и выбивалось из моей картины мира. Потом я начал ловить себя на том, что слежу за тобой. Каждый раз одергивал себя, напоминая, что ты — Грейнджер, а я — Малфой, и всё это неправильно. Я был жалким трусом: боялся, что мои дружки по факультету покрутят пальцем у виска, а отец просто выжжет мою фамилию с семейного древа, если узнает, о чем я думаю. Я не должен был смотреть на тебя так, но, черт возьми, я никогда не был хорошим мальчиком, верно? Так что это стало моей самой постыдной и самой упорной привычкой.

Гермиона молчала, не зная, смеяться ей или плакать.

— А потом, — продолжил Драко, и в его голосе появилась едва уловимая хрипотца, — был тот день. У хижины Хагрида. Когда ты ударила меня по лицу. Помнишь?

— Конечно, помню. — Уголок её губ дёрнулся помимо воли. — Это был один из лучших дней моей жизни.

— Ещё бы, — Драко подался вперёд, оперевшись локтями о стол. Его голос стал ниже. — Проблема была в том, Грейнджер, что мне этот момент тоже… очень понравился. Гораздо больше, чем должен был. Скажем так: я часто прокручивал этот момент. По ночам. Думаю, ты понимаешь, о чём я.

Гермиона замерла, её смех оборвался, щеки мгновенно вспыхнули.

— Малфой, — выдавила она, — ты в своём уме?

— Ты сама просила правду. — Уголок его губ дёрнулся. 

— Это… — она сглотнула, — это ужасно.

— Это нормально, — пожал плечами Драко. — Мне было тринадцать, и девчонка, которая мне отчаянно нравилась, только что меня уделала.

Я стоял там и чувствовал не только привычный стыд, но и странный, пьянящий восторг — это было настолько же унизительно, насколько и возбуждающе. И с того дня я пропал окончательно.

Она не выдержала и рассмеялась — нервно, тихо, прижимая ладонь к лицу.

— Боже мой, Малфой.

— И через несколько месяцев я заказал тебе книгу.

Гермиона перестала смеяться.

— Почему именно её? Ты знал, что я хотела её или это просто оказалось совпадением?  — спросила она тихо.

— Библиотека. Я случайно услышал твой разговор с Уизли и Поттером, — он сложил руки на столе, сцепив руки в замок. — Ты жаловалась им, что эту книгу нигде не купить, что её нужно заказывать напрямую у автора и это чертовски дорого. А Уизли…Он отмахнулся от тебя, сказав что-то вроде: «Мерлин, Миона, опять ты со своими книгами, пойдём лучше в Хогсмид напьёмся сливочного пива». Я смотрел, как у тебя опускаются плечи. И подумал, что если этот идиот не хочет достать её для тебя, значит, это сделаю я.

— Малфой… она ведь стоила целое состояние.

— Мои сбережения на весь семестр, — кивнул он. — Я заказал её через отца Тео. Сказал ему, что это раритет для моей личной коллекции. Когда отец узнал, что я спустил все деньги, он был в ярости. Книгу я ему предъявить не мог, так что мне пришлось соврать, что я просадил всё на подпольные вечеринки и огневиски в спальнях Слизерина. Выдумывал любую хрень, лишь бы он не докопался до правды. И мне просто повезло, что он никогда не обсуждал это с мистером Ноттом.

Гермиона почувствовала, как в горле что-то сжалось.

— Я не врала, когда сказала, что это лучший подарок в моей жизни. Твои пометки на полях, я перечитывала их раз за разом. Почему ты решил оставить мне все эти комментарии?  

— Я не хотел дарить тебе просто книгу. Нет, это было бы слишком банально, — он едва заметно улыбнулся своим мыслям. — Я хотел, чтобы эта книга заставила тебя думать о том, кто именно её подарил и почему. Чтобы ты видела мои мысли, мои споры с тобой, даже когда меня нет рядом. Обсудить всё это лицом к лицу было немыслимо, но те записи…это было хоть что-то, крошечный мостик между нами.

Гермиона слушала его, затаив дыхание, и в груди поселилась щемящая тоска. Как же нелепо и несправедливо: им пришлось расти в мире, в котором мальчик так боялся признаться в своей симпатии, что единственным выходом для него стали жестокость и молчание.

Стараясь справиться с подступившим к горлу комом, она тихо кашлянула, прочищая голос, и одарила его робкой, едва заметной улыбкой. 

— Что ж, — прошептала Гермиона, — теперь, полагаю, мы можем себе позволить обсудить любую книгу. Ты наблюдал за мной долгие годы, так что знаешь — стоит тебе только намекнуть, и я буду готова говорить об этом часами.

Он с мягкой улыбкой покачал головой, словно все еще не веря в происходящее:

— Знаю, Грейнджер. И я чертовски рад, что ты сама это предложила.
После недолгого молчания она спросила:

— Что было потом? 

— Годы шли, но я не менялся: всё так же подпитывал себя этой странной, болезненной зависимостью. Я продолжал провоцировать тебя, только чтобы ты посмотрела в мою сторону, чтобы заговорила со мной. Это был единственный доступный контакт, пусть и деструктивный. К тому моменту я уже не видел способа изменить правила нашей игры  — я будто застрял в этой роли врага.

Он замолчал, и в его серых глазах, обычно холодных, блеснул предательский намек на слезы. 

— И, Гр..Гермиона…— он тихо запнулся, впервые обращаясь к ней по имени, — Прости меня. За каждое грубое слово, которое вылетало из моих уст, когда я просто не знал, как иначе выразить то, что чувствовал. Это не оправдание, я знаю. Я глубоко презирал себя за каждую причиненную тебе боль, за каждый момент, когда ты плакала из-за меня. Я не надеюсь на прощение, я его не заслужил, но я должен был сказать: всё, что я когда-то выплевывал тебе в лицо, было ложью, в которую я не верил ни секунды.

От того, как мягко и непривычно прозвучало её имя из его уст, у Гермионы внутри словно что-то оборвалось.

Она смотрела на него, пытаясь уловить в знакомых чертах того мальчишку, который когда-то причинял ей столько боли, и понимала, что перед ней совершенно другой человек.

Гермиона чувствовала, как к горлу подступает ком, но заставила себя улыбнуться, чтобы скрыть нахлынувшее смятение. Ей хотелось встать, подойти к нему и просто обнять, но она лишь чуть подалась вперед, вглядываясь в его лицо.

— Я принимаю твои извинения, — прошептала она, и её голос едва заметно дрожал от искренности. — Прошлое уже не исправить, но то, что ты решился сказать это здесь и сейчас… это лучшее начало, которое у нас могло быть.

Он замер, глядя на неё с выражением абсолютного неверия, которое медленно сменялось глубоким, пьянящим облегчением.

— Видит Мерлин, я не заслуживаю ни твоего прощения, ни этого шанса на новое начало, — хрипло произнес он, подавшись вперед. — Но я эгоист, Гермиона. Я вцеплюсь в него обеими руками и переверну весь мир с ног на голову, лишь бы ты ни на секунду не пожалела о том, что сейчас сказала.

Едва он успел перевести дыхание, воздух над столом прорезал мягкий гул. Официант, ловко управляя левитирующими подносами, бесшумно выставил перед ними изысканные салаты и пасту с морепродуктами. Драко замолчал на полуслове, глядя на тарелки с таким видом, словно они возникли из ниоткуда и самым наглым образом вмешались в самый важный разговор его жизни.

После того, как официант удалился, какое-то время они молчали. Свечи над столом тихо подрагивали. Море внизу шумело ровно, размеренно.

— А бал на шестом курсе? — наконец спросила она.

Драко медленно выдохнул и отвернулся к морю.

— Шестой курс, Грейнджер, был самым страшным годом моей жизни. Ты знаешь почему. Я не буду в подробностях — мы оба там были. Но… — он помолчал, — я каждое утро просыпался с мыслью, что не доживу до вечера. И каждый вечер засыпал с мыслью, что не доживу до утра. А потом объявили этот рождественский маскарад. И я подумал… — он коротко, горько усмехнулся, — я подумал: «Терять нечего. Я, скорее всего, не доживу до лета. Так пусть у меня будет хотя бы один вечер. Один-единственный танец с девушкой, в которую я уже три года влюблён и которой я в обычной жизни не имею права даже руку подать»

— А поцелуй? — прошептала она, не в силах отвести от него взгляд.
Драко виновато улыбнулся.

— Я не планировал тебя целовать, Грейнджер. Клянусь, не планировал. Я планировал танец, недолгий разговор и тихий уход до полуночи, чтобы ты никогда не узнала. — Он коротко улыбнулся. — Но ты, как всегда, сорвала мне план. Ты начала задавать вопросы. Ты пыталась выяснить, кто скрывается за маской. Я запаниковал. И я просто… не знал, как заставить тебя замолчать. Поэтому я тебя поцеловал.

Он помолчал.

— И это был лучший момент моей жизни, Гермиона. Худший год — и лучший момент. 

Гермиона почувствовала, как у неё защипало в глазах. Она быстро моргнула и сделала глоток вина, чтобы не выдать себя.

— А потом была война, — его голос стал тихим, горьким. — Не лучшее время для романтики. Оглядываясь назад, я тысячу раз пожалел, что не нашёл в себе смелости подойти к тебе в школе. А после войны… после всего, что я натворил, даже если это было против моей воли… по факту я оказался на стороне тьмы. Я не сделал ничего стоящего за свою жизнь. Я был заклеймен. А ты… ты была светом, героиней войны. Я знал, что ты сошлась с Уизли. Как я мог даже приблизиться к тебе? Я был тебя недостоин.

Он тяжело вздохнул.

— Поэтому я уехал. С головой ушёл в работу, восстанавливал бизнес, репутацию семьи. Я просто надеялся перегореть. Думал, что время всё сотрёт, и я тебя забуду. Ни хрена подобного, — он коротко, нервно рассмеялся. — Я пытался, Мерлин свидетель, я пытался. Но все мои мысли, всегда, каждый чертов день, возвращались к тебе. И когда Кафф предложил мне стать твоим соведущим на радио… я даже не дочитал условия контракта. Я не мог не ухватиться за этот шанс. Я подумал, что радиоэфир свяжет нас, и тебе волей-неволей придется делить со мной одно пространство.

Я отчаянно верил, что, возможно — только возможно, — эта вынужденная близость поможет мне шаг за шагом подобраться к тебе, стерев уродливые шрамы нашего прошлого. Я не питал иллюзий, Грейнджер. Я был готов к твоему ледяному равнодушию, но эта проклятая, идиотская надежда так меня и не отпустила.

В тишине было слышно, как волны неторопливо бьются о скалы внизу. Гермиона смотрела на Драко, осознавая, сколько сил он тратил на то, чтобы держаться от неё подальше все эти годы. Он прятал всё в себе, строил стены, и всё же… какая-то часть его не сдавалась.

Гермиона тихо фыркнула, поспешно смахивая непрошеную слезу, и просто накрыла его холодные, напряженные пальцы своими.
— Десять лет, Малфой, — она покачала головой, глядя на него с легкой иронией. — Потрясающе. Ты изобрел, пожалуй, самый сложный, долгий и дорогостоящий способ позвать меня на свидание за всю историю магической Британии.
Драко замер, уставившись на её руку поверх своей так, словно ожидал подвоха.
— Слава Мерлину, что твоя хваленая выдержка дала сбой и у тебя осталась эта дурацкая надежда, — добавила она уже гораздо мягче, чуть сжимая его ладонь. — Иначе мы бы так и состарились, обмениваясь колкостями по разные стороны стола в радиостудии.

Драко несколько секунд смотрел на неё абсолютно ошеломлённо, словно не веря собственным ушам. Затем его плечи едва заметно дрогнули. Он опустил голову, и тихий, почти беззвучный смешок сорвался с его губ, растворяясь в шуме вечернего прибоя.

— Я только что, рискуя всем, вывернул перед тобой душу наизнанку, Грейнджер, — произнёс он, снова поднимая на неё взгляд. От былого напряжения не осталось и следа, а в глазах теперь плясали тёплые искры. — А ты взяла и мастерски свела всё к такой шутке, что мне даже возразить нечем.

Он плавно перевернул ладонь и переплёл свои длинные пальцы с её, делая это простое движение предельно интимным. Он на мгновение опустил взгляд на их сцепленные руки и позволил себе искреннюю, мягкую улыбку, словно все ещё не до конца веря, что это происходит на самом деле.

— Но ты права, — согласился он бархатным полушёпотом, медленно поглаживая большим пальцем её запястье. — Это был чертовски долгий путь, и я порядком измотал себя попытками держать дистанцию. Но, думаю, результат того стоил. Я собираюсь наслаждаться каждым мгновением, что ты позволишь мне разделить с тобой. Я не упущу ни секунды твоего внимания.

Еда перед ними уже давно остыла, потеряв всякий вид. Они почти не замечали тарелок, лишь изредка делали глоток вина, не в силах оторвать друг от друга взгляд. Вечер перестал быть ужином, превратившись в нечто куда более важное.

Драко смотрел на неё через стол — на её волосы, на её губы, на её глаза, в которых отражались дрожащие огоньки свечей. 

— И раз уж мы здесь, Грейнджер, — произнёс он тихо, — я скажу тебе ещё одну вещь. Последнюю. Самую важную. 

Она замерла.

— Я люблю тебя, Гермиона.

Он произнёс это тихо — почти шёпотом, — но в этой тишине, под звёздами Капри, на скале над ночным морем, эти три слова прозвучали так, будто их услышал не только он и она, но и весь мир.

— Я любил тебя, когда мы были детьми, — Его голос дрогнул, но он не отвёл взгляда. — Когда я не понимал, как мне быть с этим чувством и пытался заглушить это единственным доступным способом — оскорблениями. Я любил тебя в библиотеке Хогвартса, когда смотрел, как ты грызёшь кончик пера над очередной книгой, и ненавидел себя за то, что не имею права просто подойти и сесть рядом. Я любил тебя на четвёртом курсе, когда ты спустилась по лестнице в этом голубом платье под руку с Крамом, и я впервые в жизни понял, что значит ревновать так, что хочется разнести замок к чёртовой матери.

Он сделал паузу. Гермиона не дышала.

— Я любил тебя, когда моя метка окончательно развела нас по разные стороны. Когда каждое утро я просыпался с мыслью, что сегодня могу умереть, а каждый вечер засыпал с мыслью о том, что ты сидишь где-то в башне Гриффиндора, живая и невредимая, и что это, пожалуй, единственное, что меня ещё держит.

Я любил тебя в тот вечер, на маскараде, когда впервые в жизни прикоснулся к тебе — и это было лучшее, что случилось со мной за всю мою жизнь. 

Гермиона тяжело и прерывисто вздохнула; ее глаза, блеснувшие от непрошеных слез, не отрывались от его лица.

— Драко… — выдохнула она, сама не зная, что именно ее губы пытаются сформулировать — слова утешения, просьбу остановиться или что-то еще.

Драко вздрогнул. То, как она произнесла его имя, отозвалось внутри странной, почти физической дрожью. Он тут же вскинул взгляд и крепче сжал её ладонь.

— Прошу, дай мне договорить, Гермиона, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Я больше не могу держать это в себе. Пожалуйста, позволь мне выговориться. 
Гермиона едва заметно кивнула, не в силах оторвать взгляд от его горящих серебром глаз. 

— Я любил тебя, когда ты стала героиней войны, — продолжал он, и голос его становился всё тише, но всё твёрже одновременно. — А я — оправданным, но навсегда заклеймённым Пожирателем смерти, позором целого поколения. Я любил тебя на собственном суде, когда ты встала и перед всеми сказала, что я не виновен. Я любил тебя, когда уехал из Британии, потому что не мог дышать одним воздухом с тобой и при этом не иметь права подойти. Я любил тебя в Париже, в Милане, в Берлине — все эти пять лет, в каждом дорогом отеле, на каждом скучном деловом ужине и светском мероприятии, в каждой попытке забыться с очередной женщиной, имени которой я не помнил уже на следующее утро.

Он коротко, горько усмехнулся.

— Я любил тебя все эти годы, пока ты строила свою жизнь, карьеру, отношения —  он сделал прерывистый вздох и тихо продолжил. — Я читал каждое твоё интервью, каждую написанную тобой статью. Я не пропускал ни одного твоего эфира. Я ничего толком не знал о твоей личной жизни, но ненавидел каждого, кто теоретически мог подойти к тебе и просто позвать на свидание. Я презирал свою собственную ревность и это грызущее бессилие, но в то же время… я чувствовал, что по-настоящему жив, только когда в тишине моей пустой квартиры или гостиничного номера звучал твой голос по радио.

Драко наконец позволил себе посмотреть на её слёзы. И в его собственных глазах что-то опасно блеснуло.

— А теперь — я люблю эту невероятную, сложную, блестящую женщину, которая сидит сейчас передо мной.  Чёрт возьми, Гермиона, я люблю тебя всю — от кончиков волос до кончиков твоих пальцев, со всем тем, во что ты выросла, со всеми твоими шрамами, со всем тем жизненным опытом и сложностями, через которые ты прошла. И, Гермиона, я знаю одну вещь так же твёрдо, как знаю собственное имя.

Он сделал глубокий вдох.

— Я буду любить тебя всегда. Это, кажется, единственное, в чём я в своей жизни был последователен. Эта любовь — старше меня самого и она будет жить дольше меня самого. У меня внутри уже давно нет ничего своего, Гермиона. Всё — твоё. Просто ты об этом не знала.

Он на секунду опустил взгляд. Потом снова поднял.

— Мне потребовалось десять лет, чтобы наконец произнести это вслух. И я далеко не дурак, Гермиона — прекрасно понимаю, как нелепо и странно всё это звучит, если оглянуться на наше прошлое. Я не жду от тебя ответа. И уж тем более не надеюсь… я даже не смею надеяться на взаимность. Я прошу только одного: если ты позволишь — если ты дашь мне хотя бы маленький шанс, — я проведу всю оставшуюся жизнь, доказывая тебе, что был достоин этого шанса. День за днём. Молча, если потребуется. Громко, если позволишь. Так долго, как ты захочешь меня терпеть рядом.

Он замолчал.

И в этой тишине, под звёздами, на краю скалы, было слышно только, как внизу шумит море — ровно, размеренно, как сердце человека, который наконец-то сказал то, что долгие годы копилось внутри.

— Вот и всё, Грейнджер. Думаю, что этим признанием я ответил тебе на все вопросы сразу.

В воздухе повисла тишина. Где-то над их головами тихо потрескивала свеча. Гермиона сидела совершенно неподвижно — с бокалом в руке, который она забыла поставить на стол, с приоткрытыми губами, с сердцем, которое колотилось где-то в районе горла.

Она смотрела на него и не могла поверить.

Не в то, что он это чувствовал. А в то, что он это сказал.

Вслух. Ей. Драко Малфой, человек, который десять лет учился прятать от мира малейшее проявление чувств, человек, для которого признание в слабости было равносильно смертному приговору, — только что сложил перед ней десять лет своей жизни, как карты на стол, и не оставил себе ни одного козыря.

— Драко, — наконец произнесла она, и собственный голос показался ей чужим, — ты понимаешь, что только что сказал?

Он слабо улыбнулся.

— Понимаю, Гермиона.

— Ты понимаешь, что сказал это вслух?

— Понимаю.

— И ты не собираешься это забрать обратно? Не собираешься завтра утром сделать вид, что это было вино, или атмосфера Капри, или звёзды?

Он посмотрел на неё долго и внимательно. Серые глаза в свете свечей казались почти серебряными.

— Грейнджер, — произнёс он тихо, — я много лет ждал возможности это сказать. Я не собираюсь забирать ни одного слова. Даже если ты сейчас встанешь и аппарируешь, не дослушав. Даже если ты больше никогда не захочешь меня видеть. Это уже сказано. И, поверь, я этому скорее рад, чем нет.

Гермиона очень медленно поставила бокал на стол. Руки слегка дрожали. Она сжала их в кулаки, чтобы это скрыть, но, судя по тому, как Драко на секунду опустил взгляд на её пальцы, скрыть не удалось.

Она молчала. Долго.

Внутри у неё всё пылало. Она смотрела на этого мужчину напротив — на его расстёгнутую верхнюю пуговицу, на его серые глаза, на его красивые длинные пальцы, на чуть напряжённую линию плеч, выдававшую, что он, при всей внешней невозмутимости, ждал её ответа так, как, наверное, ждал бы приговора, — и понимала очень простую вещь.

Она не хочет сегодня домой одна.

Она не хочет завтрашнего утра без него.

Она, кажется, не хочет вообще больше ни одного утра без него — но об этом, пожалуй, стоит подумать чуть позже, когда сердце перестанет так сильно колотиться.

— Малфой, — наконец произнесла она. Голос вышел тише, чем она планировала, но твёрдо. — Отведи меня домой.

Что-то едва уловимое дрогнуло в его лице. Он на секунду опустил взгляд — всего на секунду, но Гермиона успела это заметить. Он медленно кивнул, начал подниматься, потянулся за пиджаком, и она увидела, как у него от напряжения плотно сжались зубы.

Он понял её неправильно. Конечно, он понял её неправильно — после такого признания, с его привычкой ждать худшего, он понял это как «отвези меня домой и оставь меня в покое».

— Малфой, — повторила она чуть громче.

Он поднял на неё глаза.

— К тебе. — Гермиона смотрела ему прямо в глаза, и собственный голос наконец перестал её подводить. — Или ко мне. Мне всё равно. Я не хочу сегодня домой одна, Драко.

Драко замер. Буквально замер. Его рука с пиджаком повисла в воздухе. На лице на долю секунды проступило выражение, которого Гермиона у него никогда не видела — растерянность, чистая, неприкрытая.

— Грейнджер, — произнёс он медленно, и его голос прозвучал чуть хрипло, — я хочу убедиться, что я тебя правильно понял.

— Ты понял правильно.

— Гермиона. — Он провёл рукой по лицу. —  Если у тебя есть хоть капля сомнения, скажи мне сейчас. Скажи мне сейчас, и я провожу тебя до дома, поцелую руку у двери и уйду. Без вопросов. Без обид. Я ждал десять лет, я подожду ещё.  Я ждал слишком долго, чтобы рисковать твоим доверием.

— Малфой.

— Это серьёзно, Грейнджер.

— Драко. — Она медленно встала из-за стола, обогнула его и остановилась прямо перед ним. Подняла лицо. Положила ладонь ему на грудь — ровно туда, где под идеально сшитой рубашкой колотилось его сердце. И почувствовала, как сильно и быстро оно бьется. — Я не пьяна. Я выпила два бокала вина за три часа. Я не в шоке. Я не в эмоциональном порыве, который пройдёт к утру. Я очень хорошо понимаю, что я говорю, и очень хорошо понимаю, чего я хочу. И я хочу уйти отсюда с тобой. Сейчас.

Драко смотрел на неё несколько секунд. А потом всё то самообладание, на которое он был способен, наконец рухнуло.

Он схватил её — обеими руками, за талию, резко притянув к себе, — и в следующую секунду они уже стояли не на террасе.

Гермиона едва успела ахнуть.