Он не был рациональным. Он был... волшебным. И совершенно нелогичным. И, наверное, он оставил после себя больше боли, чем радости. Потому что тайна, которая не имеет разгадки, со временем начинает отравлять.
 
Наступила тишина. Тяжёлая, полная невысказанных слов.
 
— Что ж, дорогие слушатели, — наконец произнесла Гермиона, её голос дрогнул, но она заставила себя улыбнуться в микрофон. — Похоже, сегодня мы все узнали друг о друге слишком много. С вами были Гермиона Грейнджер и Драко Малфой. Услышимся в следующем эфире.
 
Она сорвала с себя наушники и, не глядя на Драко, схватила перо, чтобы сделать вид, что она чем-то занята. Щёки всё ещё горели.
 
В студии повисла та самая неловкая тишина, которая бывает, когда сказано слишком много.
 
Драко кашлянул.
 
— Грейнджер.
 
Её рука замерла. Она не повернулась.
 
— Эфир окончен, Малфой. Уходи.
 
Его губы тронула горькая усмешка. Он медленно поднялся, сделал два шага и остановился у её стола, нависая над ней. Она упорно смотрела в пергамент.
 
— Прости, — сказал он тихо.
 
На этот раз она вскинула голову, и в её глазах, покрасневших от сдерживаемых слёз и гнева, плескалось недоверие.
 
— Что «прости»?
 
— Мне жаль, Грейнджер — в его голосе не было ни капли привычной язвительности. Он звучал устало. — Я не думал, что попаду в настолько... больное место с этим вопросом. Я не ожидал такой реакции.
 
Она издала короткий, злой смешок.
 
— Не ожидал? Серьёзно, Малфой? Ты заставил меня на всю магическую Британию рассказывать о самом личном моменте моей юности, и ты «не ожидал»?
 
— Это был хороший вопрос, — возразил он, но на удивление мягко. — И он был в тему.
 
Гермиона издала короткий смешок.
 
— Это сводит тебя с ума, да? — улыбнулся Драко, и в его улыбке не было привычной язвительности, скорее лёгкое, тёплое любопытство. — Что какой-то парень в маске поцеловал тебя и исчез, а ты, великая Гермиона Грейнджер, до сих пор не можешь его вычислить.
 
Она прищурилась и, наконец,  отложила перо.
 
— С чего ты взял, что я хочу его вычислить?
 
— Ну конечно, не хочешь, — он усмехнулся. — Именно поэтому ты помнишь каждую деталь спустя столько лет.
 
Она открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась с ответом. Вместо этого она фыркнула и закатила глаза.
 
— Ты так бесишь, Малфой.
 
— Я знаю, — он развёл руками. — Но, если серьёзно, Грейнджер... — он чуть наклонился вперёд, и его голос стал мягче. — Прости. Я не думал, что попаду в точку с этим вопросом. Честно. Я просто хотел тебя немного подколоть, а не заставлять краснеть на всю Британию.
 
— Ты не заставил меня краснеть, — соврала она, и её щёки предательски порозовели ещё сильнее.
 
— Конечно, нет, — серьёзно кивнул он, но в уголках его губ дрожала улыбка. — Ты вообще никогда не краснеешь. Просто в студии жарко сегодня.
 
— Вот именно, — она встала и начала собирать вещи с преувеличенно деловым видом. — Жарко.
 
Он наблюдал за ней с лёгкой, почти нежной улыбкой.
 
— Знаешь, Грейнджер, а тот парень в маске, наверное, был ужасно глупым.
 
— Это почему же? — она остановилась и подозрительно посмотрела на него.
 
— Потому что, — он пожал плечами, и его взгляд на мгновение стал серьёзным, — заполучить первый поцелуй Гермионы Грейнджер и просто исчезнуть? Он должен был остаться.
 
Она замерла, внимательно глядя на него, пытаясь понять, шутит он или нет.
 
— И... зачем? — неуверенно спросила она.
 
Драко усмехнулся и сделал едва заметный шаг в её сторону, сокращая расстояние между ними.
 
— Чтобы пригласить тебя на второй танец, — просто ответил он. — Уже без маски.
 
— Спокойной ночи, Малфой, — выдавила она и почти выбежала из студии.
 
Драко проводил её взглядом, и, когда дверь захлопнулась, позволил себе, наконец, выдохнуть.
 
— Идиот, — прошептал он себе под нос. — Какой же я был идиот, что ушёл тогда.
 
***
 
Утро было обманчиво прекрасным. Солнечные лучи пробивались сквозь окно её небольшой квартиры, рисуя на полу тёплые узоры. В воздухе пахло свежесваренным кофе и старыми книгами — её любимый аромат, её личный синоним слова «спокойствие».

Напевая под нос какую-то незамысловатую мелодию, Гермиона взяла свою чашку и уже собиралась устроиться в кресле с любимым томиком стихов, когда в окно настойчиво постучала сова.
 
Это была доставка газет и журналов, на которые была подписана Гермиона. Забрав посылку, она угостила сову орешками.
 
Усевшись в любимое кресло, Гермиона развернула свежий выпуск Пророка и беззаботная мелодия застряла у неё в горле.
 
На первой полосе, под её собственной движущейся фотографией, красовался гигантский, кричащий заголовок:
 
ЛЮБОВЬ ПО СПИСКУ: ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР ПРЕДЛАГАЕТ ВЫБИРАТЬ ПАРТНЁРА ПО АНКЕТЕ!
 
Её сердце пропустило удар. Глаза лихорадочно забегали по строчкам. Статья, написанная этой тварью Скиттер, была ядовитым коктейлем из вырванных из контекста фраз и откровенной лжи. Рассуждения Грейнджер о «рациональном подходе» превратились в «составление брачных контрактов», а фраза про «взвешенный выбор» была подана так, будто она призывает ведьм и волшебников ходить на свидания с контрольными списками качеств.
 
С тех пор, как эта наглая Рита, призналась в том, что она анимаг, и выплатила огромные штрафы, у Гермионы больше не было рычагов давления на журналистку, так что теперь она могла писать о Гермионе всё, что угодно.
 
Девушка поспешно откинула газету, надеясь, что это худшее. Но худшее было дальше.
 
В разделе светской хроники Ведьмополитена красовалась ещё одна статья, поменьше, но оттого не менее ядовитая.
 
НИКАКОЙ МАГИИ ДЛЯ «САМОЙ ЯРКОЙ ВЕДЬМЫ НАШЕГО ВРЕМЕНИ». НЕ ПОТОМУ ЛИ РЯДОМ С НЕЙ НИКОГО НЕТ?
 
Твою мать
 
Гермиона даже не стала читать статью.
 
Она раскрыла последний журнал. И тут, как контрольный выстрел, небольшая статья с ехидным заголовком:
 
ХОЛОДНЫЙ РАСЧЁТ ВМЕСТО ЧУВСТВ: РАСКРЫТ СЕКРЕТ ОДИНОЧЕСТВА ГЕРМИОНЫ ГРЕЙНДЖЕР.
 
Чашка с кофе выпала из её рук, с глухим стуком приземлившись на ковёр и оставив на нём уродливое тёмное пятно. Но Гермионе было всё равно. Она стояла посреди комнаты, глядя на статью остекленевшими глазами.
 
Это. Блять. Полная. Катастрофа.
 
Они все не просто переврали её слова. Они выставили её бессердечной, расчётливой сучкой, неспособной на настоящие чувства. Они публично унизили её, связав её профессиональные суждения с её личной жизнью. Они выставили её на посмешище.
 
В ушах зазвенел издевательский голос Малфоя: «Рита Скитер уже, должно быть, затачивает своё прытко пишущее перо». Он предупреждал. Мерлин, он же предупреждал!
 
В груди поднялась волна паники, смешанная с яростью и отчаянием. Ей срочно нужно было что-то сделать. Закричать. Разнести что-нибудь. Или…
 
Ей срочно надо выпить.
 
Гермиона развернулась и, шатаясь, направилась к кухонному шкафчику, где она держала бутылку сухого белого вина для особых случаев. Кажется, этот случай был более чем особым.
 
И плевать, что на часах всего одиннадцать утра.
 
 
 
 
 

Пока писала этот момент, сама прослезилась. Мой бедный мальчик 💔

Гермиона осталась сидеть на лавочке, прижав пальцы к губам и глядя в пустоту.
А он шёл по коридору и чувствовал, как по щеке течёт слеза.
Он не плакал с детства. Но сегодня — сегодня он позволил себе эту слабость.
Потому что завтра он снова станет Пожирателем смерти.
А сегодня — он был просто мальчиком, который поцеловал девочку.
И это был лучший момент в его жизни.

 

Глава 6. Ситуация опьяняющая
 
Утро, которое начиналось с обещания спокойного выходного, превратилось в форменный ад.
 
Гермиона сидела на полу посреди гостиной, окружённая разбросанными газетами и журналами, и смотрела в одну точку на стене. Перед ней стояла наполовину опустошённая бутылка белого вина — вторая за день. Она никогда столько не пила, но сегодня где-то между «Холодный расчёт вместо чувств» и «Самый острый ум поколения — и главная загадка, которую она не может решить: собственное одиночество» она открыла вторую бутылку.
 
Она читала их снова и снова. Каждую строчку. Каждое слово. Каждый намёк на то, что она — чёрствая, сухая, неспособная на любовь неудачница, которая пытается оправдать своё одиночество псевдоинтеллектуальными теориями.
 
Она взяла одну из газет, поднесла к глазам и прочитала вслух заголовок с притворной торжественностью:
 
— «Самая яркая ведьма нашего времени — и никого рядом». Звучит как название трагикомедии. Или как эпитафия.
 
Она отбросила газету в сторону и откинулась на спину, глядя в потолок.
 
— Вот так вот, Гермиона. Ты настолько яркая, что все ослепли и разбежались.
 
Гермиона всхлипнула и сделала очередной глоток прямо из горла. Вино было тёплым и отдавало горечью, но она не чувствовала вкуса.
 
Она думала о Роне. О том, как они пытались — как она пыталась заставить себя чувствовать то, что должна была чувствовать. Как она лежала рядом с ним ночами и слушала его ровное дыхание, гадая, почему её сердце не бьётся чаще. Почему она не скучает по нему, когда его нет рядом. Почему, когда они расстались, она почувствовала не только боль, но и  облегчение.
 
Она думала о Викторе. О его настойчивых письмах, на которые она отвечала вежливо и коротко. О том, как она пыталась убедить себя, что расстояние — это реальная проблема, а не просто удобное оправдание.
 
Она думала обо всех тех безликих мужчинах, с которыми ходила на свидания. Все они были хороши в теории. Умные, успешные, воспитанные. И все они оставляли её абсолютно равнодушной.
 
Может, они правы? Может, со мной действительно что-то не так?
 
Гермиона закрыла глаза и почувствовала, как по щеке скользнула слеза. Она даже не пыталась её вытереть.
 
Время шло, а девушка так и сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела, как за окном медленно темнеет. Она плакала — то тихо, то всхлипывая, то замирая и глядя в пустоту остановившимся взглядом.
 
Она чувствовала себя разбитой. Опустошённой. И абсолютно, непроглядно одинокой.
 
В какой-то момент она задремала — или просто провалилась в забытье, где не было ни заголовков, ни гадких статей, ни мерзкого привкуса вина на языке.
 
Резкий, настойчивый стук в дверь вырвал её из этого состояния.
 
Гермиона вздрогнула и подняла голову. В комнате было темно — только уличные фонари пробивались сквозь шторы. Она не заметила, как наступил вечер.
 
Стук повторился. Громче. Требовательнее.
 
— Да твою ж… — прошептала она, с трудом поднимаясь с пола.
 
Ноги затекли, голова кружилась. Она оперлась о стену, чтобы не упасть, и, пошатываясь, побрела к двери.
 
Кого могло принести в такое время? Она никого не ждала и меньше всего хотела кого-то видеть в таком состоянии: с опухшими глазами и в растянутой футболке.
 
Никто из её друзей не стал бы стучать в дверь, камин был открыт для них круглые сутки. Будь она трезвее — хотя бы посмотрела бы в глазок. Но вино уже сделало своё дело, а мозг работал ровно настолько, чтобы донести тело до двери.
 
— Уходите! — крикнула она, вытирая щеки тыльной стороной ладони.
 
Незваный гость явно был настроен серьёзно, потому что стук повторился. Громче. Ритмичнее. Гермиона схватилась за ручку двери и рывком открыла её, готовая обрушить на любого весь свой гнев.
 
На пороге стоял Драко Малфой.
 
Он был в чёрном поло, обтягивающем широкие плечи и тёмных джинсах. В одной руке он держал бутылку огневиски. Волосы его были слегка растрёпаны, будто он собирался в спешке, а серые глаза смотрели на неё с выражением, которое она не могла прочитать.
 
Её первая мысль была: он пришёл злорадствовать. Конечно. Он же предупреждал её в эфире.

И оказался прав, а теперь пришёл сказать: «Я же говорил, Грейнджер».
 
Она почувствовала, как внутри закипает злость — единственное чувство, которое сейчас было ей привычно и понятно.
 
— Пришёл злорадствовать? — спросила она, и её голос прозвучал хрипло и глухо. — Явился сказать: «Я же тебя предупреждал»? Ну давай, Малфой. Не стесняйся. Ни в чём себе не отказывай, добей меня.
 
Она говорила и чувствовала, как её губы дрожат. Она была пьяна. Она была разбита. И она ненавидела его за то, что он видит её в таком состоянии.
 
Но Драко не усмехнулся. Не сощурился с привычной насмешкой. Он просто стоял и смотрел на неё — и в его взгляде не было ни капли торжества.
 
— Нет, Грейнджер, — сказал он тихо. — Я пришёл не за этим.
 
Он выдержал паузу, и в его серых глазах отразилась странная смесь застарелой тоски и горького сожаления. Гермиона была слишком пьяна, чтобы анализировать эмоции Драко Малфоя. Она подумает об этом позже. Если вспомнит, конечно.
 
— Пропустишь?
 
Гермиона смотрела на него, и в голове бились обрывки мыслей:
 
он не должен здесь быть
я не должна его пускать
это неправильно
это странно
я пьяна
я выгляжу ужасно
зачем он пришёл…
 
Но вместо того чтобы захлопнуть дверь, она молча отошла в сторону отступила на шаг.
 
Драко шагнул через порог, закрыл за собой дверь и на мгновение задержался, оценивая обстановку: одна пустая бутылка вина на полу, еще одна недопитая бутылка рядом, разбросанные газеты, скомканные салфетки, её опухшие глаза и растрёпанные волосы.
 
Он ничего не сказал. Просто прошёл в гостиную, поставил бутылку виски на столик и сел на край дивана.
 
— Садись, — сказал он, и это прозвучало не как приказ, а как просьба.
 
Гермиона не двинулась с места. Она стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на него с подозрением.
 
— Зачем ты пришёл, Малфой?
 
— Не злорадствовать.
 
— Тогда зачем?
 
Он вздохнул, провёл рукой по волосам и посмотрел на неё — прямо, открыто, без привычной маски высокомерия.
 
— Я прочитал статьи, — сказал он. — Все семь. И подумал, что тебе сейчас, наверное, хреново.
 
Гермиона усмехнулась — горько, надрывно.
 
— Ты подумал? С чего бы тебе вообще обо мне думать?
 
— Грейнджер, — он произнёс её имя с терпением, которого она от него никогда не слышала. — Просто сядь. Пожалуйста.
 
Она колебалась. Каждая клеточка её тела кричала, что это ловушка. Что он пришёл добить её.
 
Но она была слишком пьяна, слишком устала и слишком разбита, чтобы спорить.
 
Она опустилась на другой конец дивана, подобрав под себя ноги, и уставилась в пол.
 
Несколько секунд они сидели в тишине. Потом Драко открыл бутылку виски, плеснул немного в стакан, который нашёлся на столике, и протянул ей.
 
— На. Это лучше, чем то пойло, которое ты пила.
 
Она взяла стакан машинально, сделала глоток — обжигающе тёплая жидкость прокатилась по горлу, оставляя приятное тепло.
 
— Спасибо, — прошептала она, не поднимая глаз.
 
Он кивнул и откинулся на спинку дивана, глядя перед собой.
 
— Сколько раз ты перечитала всё это? — он головой кивнул в сторону валяющихся газет и журналов.
 
— Пять? Десят? Я не знаю, Малфой, я сбилась со счёта.
 
— Надо было сразу сжечь их все. Это бред для тех, у кого мозгов меньше, чем у флоббер-червя.
 
Она подняла голову и посмотрела на него с удивлением, а потом горько усмехнулась:
 
— Это не бред.
 
— Грейнджер, какого хрена? Это чушь! Эти идиоты ничего о тебе не знают, они пишут все эти омерзительные вещи, потому что им скучно, потому что им хочется кого-то обсуждать, потому что их собственная жизнь настолько серая, что они лезут в чужую. — Он повернулся к ней. — Но это не делает их правду — правдой.
 
Гермиона молчала, сжимая стакан в руках.
 
— Они называют тебя «сухой» и «чёрствой», — продолжил он, и его голос стал мягче. — Я, конечно, не претендую на звание человека, который хорошо тебя знает. Но, в конце концов, мы работаем вместе, я вижу тебя в эфире. Я вижу, как ты переживаешь за каждую историю, как твои глаза загораются, когда ты споришь, как ты волнуешься, когда говоришь о том, что тебе важно. Ты — одна из самых живых и страстных женщин, которых я встречал.
 

Она подняла на него глаза — красные, опухшие, полные слёз, которые она отчаянно пыталась сдержать.
 
— Ты просто это говоришь, чтобы я почувствовала себя лучше, — прошептала она, —  Хотя и неясно, зачем тебе всё это. Ты такой странный, Малфой.
 
— Я говорю это, потому что это правда. И потому что меня бесит, когда люди, которые тебя не знают, позволяют себе судить о тебе.
 
Она всхлипнула и отвернулась, пытаясь спрятать лицо.
 
— Грейнджер, — он наклонился ближе, и его голос стал почти шёпотом. — Посмотри на меня.
 
Она нехотя повернулась. Его серые глаза были серьёзными.
 
— С тобой всё в порядке, — его голос звучал низко и удивительно мягко. — Ты — самая восхитительная женщина, которую я когда-либо знал. И если рядом с тобой сейчас нет мужчины — это не потому, что с тобой что-то не так. Это потому, что никто из них до тебя не дотягивает. Поняла?
 
Гермиона смотрела на него, и её губы дрожали. Она хотела что-то сказать, но слова застревали в горле.
 
— Ну вот, — он усмехнулся уголками губ. — Ты снова плачешь. Я что, плохо постарался?
 
Она невольно фыркнула сквозь слёзы и ударила его по плечу. А потом улыбнулась.
 
— Правильно, лучше улыбайся, — Он протянул руку и аккуратно стёр большим пальцем скатившуюся слезу.
 
Гермиона подняла глаза на Малфоя и не узнавала в нём того мерзавца. Он пришёл к ней с этой нелепо дорогой бутылкой выдержанного огденского и говорит все эти милые вещи.
 
— Всё-таки со мной что со мной не так, — сказала она вдруг тихо, глядя в стакан. — Я всё время пытаюсь всё контролировать. Раскладывать по полочкам. Я боюсь ошибиться, боюсь довериться, боюсь, что если я позволю себе чувствовать — я потеряю контроль.
 
Драко молчал, слушая.
 
— А сегодня, когда я прочитала эти статьи… я подумала: а вдруг они правы? Вдруг я действительно сухая и бесчувственная? Вдруг я просто не способна на то, что чувствуют другие?
 
— Грейнджер, — перебил он мягко. — Ты способна. Ты просто не встретила ещё своего человека.
 
Она подняла на него взгляд, и в её глазах блестели слёзы.
 
— Малфой?
 
— М?
 
— Спасибо, что пришёл.
 
Он ничего не ответил, но его рука легла на спинку дивана — почти рядом с её плечом.
 
Они сидели в тишине, и это молчание было уютным, не гнетущим. За окном шумел вечерний Лондон, а в маленькой гостиной пахло виски и чем-то новым — тем, что начало зарождаться между ними.
 
— Знаешь, — сказала она вдруг тихо, не поднимая глаз, — я тут думала… о том, что рассказала в эфире. О том поцелуе.
 
Драко напрягся, но постарался, чтобы это не отразилось на лице.
 
— И что же?
 
— Кажется, я поняла, почему я всю жизнь так себя вела, — её голос дрогнул. — Наверное, это прозвучит глупо, но… тот случай оставил какой-то отпечаток.  Я, конечно, не влюбилась в того парня, я даже не знала его. Но сам факт — это был такой волшебный момент, как сцена из какой-нибудь девчачьей сказки. Таинственный незнакомец, укравший первый поцелуй главной героини. А потом он просто исчез — ну, кто так делает? — это заложило во мне какое-то зерно неуверенности.
 
Она замолчала, собираясь с мыслями.
 
— Думаю, что с тех пор я на подсознательном уровне боялась броситься в омут с головой. Я искала безопасные варианты. Все мои бывшие — я ни к кому из них ничего не чувствовала. Ни бабочек, ни трепета. Я просто пыталась разложить чувства по полочкам, мыслить рационально, чтобы построить «прочный союз». А в итоге… — она горько усмехнулась, — я одна. Все мои друзья счастливы: кто-то строит семью, кто-то помолвлен, кто-то влюблён до одурения.  А я одна барахтаюсь в этом болоте.
 
Она подняла на него глаза — красные, уставшие, но в них плескалась отчаянная честность.
 
Драко слушал её, и с каждой фразой чувствовал, как внутри затягивается тугой узел.
 
— Чёрт возьми, Грейнджер. Ты не должна так думать. Тот случай на балу, он не должен был так сильно повлиять на твою личную жизнь — это немыслимо. Думаю, если бы тот парень знал, что спустя десять лет ты будешь плакать из-за него, он бы никогда к тебе не подошёл.
 
— Что ты имеешь в виду? — Гермиона нахмурилась.
 

— Ты говоришь «он меня оставил» как будто он специально тебя поцеловал и оставил ради потехи, чтобы ты мучилась догадками, кто это, зачем и почему. Думаю, что всё было совсем не так.
 
— Просвети меня, Малфой. Что-то я не очень понимаю.
 
— Что, если у него была серьёзная причина скрыть от тебя свою личность? Ты не думала об этом? — Гермиона медленно покачала головой,  а Драко, закатив глаза, продолжил, — Скажем так, в отличие от тех идиотов, которые имели наглость приглашать тебя на свидания, тот парень прекрасно осознавал, что он тебе не ровня, что он и мизинца твоего не стоит, Грейнджер. Думаю, он был влюблён, но понимал, что у него нет ни единого шанса завладеть твоим сердцем. Он хотел только одного — поцеловать девушку, которая ему нравится. Он не думал, что это станет для тебя болезненным воспоминанием. Что ты будешь возвращаться к этому снова и снова, сомневаясь в себе.
 
— Если это так, тогда он чёртов трус, —  в сердцах бросила Гермиона.
 
— В точку, Грейнджер. Он жалкий трус, глупый влюбленный мальчишка, а ты прекрати себя недооценивать.  
 
Она слабо улыбнулась и вдруг, подавшись вперёд, уткнулась лицом в его плечо. Он замер на секунду — а потом медленно, осторожно обнял её за спину, притягивая ближе.
 
— Всё равно, это всё так ужасно. Я чувствую себя совершенно разбитой и до ужаса одинокой.
 
Драко чувствовал, как её плечи вздрагивают от беззвучных рыданий, и гладил её по спине.
 
Она всхлипнула в очередной раз, и он на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями.
 
— Знаешь, Грейнджер… Я прожил достаточно лет, чтобы научиться отличать свободу от одиночества. Ты не одинокая. Одинокие — это те, кто мечутся, хватаются и держатся за кого попало, заполняя тишину чужими голосами. А ты — нет. Слава Мерлину за твою разборчивость. Ты просто знаешь, чего хочешь. И у тебя хватило смелости не предавать себя.
 
Он замолкает, проводит большим пальцем по её скуле — едва касаясь.
 
— И хорошо, что ты скорее будешь одна, чем с тем, кто не способен оценить, какое сокровище ему досталось.
 
Он усмехается уголками губ — грустно и светло.
 
— Я помню, как ты смеялась над прорицаниями в школе, но послушай меня, я знаю, у тебя всё будет замечательно. — Голос его становится тише, но твёрже. — Ты встретишь мужчину, перед которым тебе не придётся притворяться. Который не скажет: «Гермиона, будь помягче», «Гермиона, улыбнись», «Гермиона, вылези из своих книг». Он примет тебя целиком. Он будет считать твой ум — самой сексуальной твоей частью. А твоё тело — храмом, к которому он будет прикасаться так, будто не достоин. Он будет целовать твои руки и думать: «Как мне так повезло?»
 
Она подняла голову, и их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Её глаза — заплаканные, блестящие — смотрели на него с такой смесью благодарности, растерянности и чего-то ещё, что у него перехватило дыхание.
 
— Ты будешь счастлива, Грейнджер. Я обещаю тебе. Ты просто должна перестать бояться, что счастье — не для тебя. Оно для тебя. Оно уже идёт к тебе. Может быть… уже стоит на пороге.
 
Последние слова он произносит едва слышно, и тишина в гостиной становится почти осязаемой, заглушая даже шум вечернего Лондона за окном. Гермиона чувствует, как бешено бьется сердце, перехватывая дыхание. Миллион рациональных мыслей пытаются удержать её, но она внезапно отмахивается от них: будь что будет, черт возьми. Она вглядывается в его глаза, чувствуя, как невидимая стена между ними рушится с оглушительным треском, и делает шаг к своей свободе.
 
— Малфой… — прошептала она, и её рука легла ему на щёку.
 
Он замер, чувствуя тепло её ладони на своей коже, и понял, что пропал.
 
Она еще подалась вперед — медленно, неуверенно, словно боясь, что он исчезнет, как тот незнакомец в маске много лет назад. Её губы коснулись его — робко, пробуя на вкус.
 
А потом она поцеловала его по-настоящему.
 
Это не был нежный, трепетный поцелуй. Он был отчаянным, жадным, полным всей той боли, которую она носила в себе годы. Она целовала его так, будто он был единственным якорем в штормящем море, будто боялась, что он исчезнет, как мираж.
 

Драко ответил — сначала осторожно, а потом, когда она приоткрыла губы, углубляя поцелуй, он потерял контроль. Его руки скользнули ей на талию, притягивая ближе, и он целовал её с такой страстью, что у неё перехватило дыхание.
 
Она всхлипнула ему в губы — и вдруг, сама не понимая, что делает, перекинула ногу и оказалась у него на коленях, лицом к лицу, прижимаясь к нему всем телом.
 
Драко замер на мгновение, чувствуя, как её пальцы зарываются в его волосы, как её дыхание сбивается, как она дрожит в его руках. Ещё немного — и он бы потерял голову окончательно, позволив этому зайти слишком далеко.
 
Но он остановился. Мягко, но настойчиво он взял её за плечи и чуть отстранил.
 
— Грейнджер, — выдохнул он, и его голос был хриплым. — Подожди.
 
Она смотрела на него затуманенным взглядом, не понимая, почему он остановился. Её щёки горели, губы были припухшими от поцелуев, и она выглядела такой растерянной и красивой, что ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не передумать.
 
— Почему? Что-то не так?
 
— Ты пьяна, — сказал он мягко. — И ты сейчас не в том состоянии.
 
— Я в порядке, — запротестовала она, пытаясь придвинуться ближе, хотя ближе уже было некуда.
 
— Нет, — он покачал головой, и в его глазах была нежность, смешанная с твёрдостью. — Ты не в порядке. Ты расстроена, ты выпила, и ты сейчас не совсем понимаешь, что делаешь.
 
— Я понимаю, — возразила она, но голос предательски дрогнул.
 
— Грейнджер, — он взял её лицо в ладони, заставляя посмотреть ему в глаза. — Послушай меня. Этот поцелуй… он был прекрасен. Он был всем, о чём я мог мечтать.
 
— Тогда почему ты остановился?
 
Драко  коснулся лбом её лба, закрыв глаза.
 
— Я так не могу. Я не хочу, чтобы это выглядело как пьяный утешительный секс. И я не хочу, чтобы завтра ты жалела и мучилась утром от стыда и похмелья одновременно.
 
Она смотрела на него, и в её глазах медленно проступало понимание — смешанное с разочарованием и благодарностью.
 
— Что ж, я всё равно буду мучиться от стыда утром. Я не должна была набрасываться на тебя, прости.
 
— Ты не так меня поняла, Грейнджер. Для меня это не просто поцелуй под виски, — сказал он тихо.
 
Гермиона недоуменно моргнула. Голова кружилась.
 
— Тебе нужно выспаться, — сказал он мягко, помогая ей пересесть с его колен на диван, — Протрезветь. А завтра — осмыслить всё, что сегодня произошло. Наш разговор. Этот поцелуй. А потом мы поговорим.
 
Он задержал взгляд на её губах еще на секунду, а затем встал.
 
— Ложись спать, не засиживайся и даже не думай снова читать эту чепуху, — он глазами указал на всё еще разбросанные журналу и газеты, — Хотя, знаешь, я лучше заберу их с собой.
 
Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах читалась буря эмоций.
 
— Пожалуй, ты прав…
 
— Спи, Грейнджер, — он коснулся её щеки кончиками пальцев, задержался на мгновение — и убрал руку.
 
Он развернулся и направился к двери, на ходу подбирая с пола эти грязные статьи.
 
— Малфой! — окликнула она, когда он уже взялся за ручку.
 
Он обернулся.
 
— Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что пришёл. И за всё остальное, — ее щеки покрылись румянцем.
 
Он улыбнулся — той самой редкой, тёплой улыбкой, которую она видела всего пару раз.
 
— Всегда пожалуйста, Грейнджер.
 
Дверь закрылась, и Гермиона осталась одна в тишине своей квартиры. Она коснулась пальцами губ, всё ещё хранящих след его поцелуя, и почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое — то, чего она не чувствовала очень давно.
 
***
 
Утро встретило Гермиону тупой болью в висках и сухостью во рту. Она с трудом разлепила глаза и уставилась в потолок, пытаясь собрать воедино обрывки вчерашнего вечера.
 
Вино. Статьи. Слёзы.
 
Стук в дверь.
 
Малфой.
 
Она резко села в кровати, и голова закружилась. Воспоминания нахлынули волной — его голос, его руки, его губы. Она сидела у него на коленях. Она целовала его. Она сама к нему полезла.
 
— О, Мерлин, — простонала она и закрыла лицо руками.
 
А потом он остановил её. Сказал, что она пьяна. Сказал, что не хочет, чтобы это было «утешительной акцией». Сказал, что для него это не просто пьяный поцелуй.
 

Она отняла руки от лица и уставилась в стену.
 
Он меня поцеловал. И остановился. Потому что я была пьяна.
 
Это было одновременно самым благородным и самым унизительным, что с ней случалось.
 
А еще его слова. Сколько замечательных слов он ей сказал. Несмотря на немалое количество выпитого алкоголя, она помнила каждое.
 
Ты встретишь мужчину, перед которым тебе не придётся притворяться.
 
Он примет тебя целиком.
 
Он будет считать твой ум — самой сексуальной твоей частью. А твоё тело — храмом, к которому он будет прикасаться так, будто не достоин.
 
Он будет целовать твои руки и думать: «Как мне так повезло?»
 
Слёзы снова навернулись на карие глаза, но в их блеске больше не было ни едкой злости, ни горечи вчерашнего дня. Теперь в них теплилось нечто иное — робкая, почти пугающая надежда. Гермиона всей душой, до боли в ребрах, хотела поверить в каждое его слово.
 
Она потёрла виски и в этот момент в окно постучали.
 
Гермиона подняла голову и увидела на подоконнике белоснежную сову — красивую, пушистую, с яркими янтарными глазами. Сова держала в лапах небольшой свёрток.
 
Гермиона накинула халат и, пошатываясь, подошла к окну, впуская птицу.
 
Сова деловито устроилась на спинке стула и протянула лапу с привязанным свёртком.
 
Гермиона развязала узел дрожащими пальцами. Внутри оказался небольшой флакончик с зелёной жидкостью — явно зелье — и сложенный листок пергамента.
 
Она развернула записку.
 
«Грейнджер,
 
Думаю, тебе это понадобится. Новая разработка, моя личная, ещё не вышла на рынок, но прошла все тесты. Это улучшенная формула антипохмельного зелья. Представляешь, она действует в два раза быстрее стандартного зелья и на вкус намного приятнее. Выпей — тебе сразу полегчает, и к вечеру будешь в форме. Сегодня мы внепланово должны выйти в эфир.
И я хочу, чтобы ты чувствовала себя хорошо.
 
Д.М.»
 
Гермиона перечитала записку три раза. Её сердце колотилось где-то в горле.
 
Он прислал ей зелье. С запиской, в которой не было ни капли язвительности, никаких упрёков по поводу её вчерашнего неуместного поведения.
 
Гермиона поднесла записку к свету, рассматривая аккуратный, чёткий почерк. Ровные строчки, острые буквы с лёгким наклоном — уверенные, твёрдые, аристократичные.
 
Где-то я уже видела этот почерк. И эта завитушка на букве «Г» кажется очень знакомой.
 
Мысль мелькнула и исчезла, но оставила после себя смутное беспокойство.
 
Она медленно выдохнула, будто пытаясь стряхнуть наваждение, и, пожав плечами, откупорила флакон.
 
Зелье оказалось на удивление приятным — прохладным и с мятным послевкусием. Почти сразу головная боль начала отступать, мысли прояснились, и туман в голове рассеялся.
 
Она поставила пустой флакон на стол и снова посмотрела на записку.
 
Где я видела этот почерк?
 
С Малфоем они никогда не были близки настолько, чтобы обмениваться письмами или хотя бы записками. В Хогвартсе ей и в голову не пришло бы запоминать, как он выводит буквы на пергаменте. Да, во время разбирательств над Пожирателями Смерти некоторые показания обвиняемые писали от руки, но у неё не было — и не могло быть — доступа к делу Малфоя.
 
И всё же это чувство не исчезало.
 
Оно было слишком настойчивым, чтобы от него просто отмахнуться.
 
После душа Гермиона сварила себе крепкий кофе — почти чёрный, с горьким, бодрящим запахом. Сделала глоток и тут же поморщилась: слишком горячо. Чашка обожгла пальцы, но она почти не заметила.
 
Её внимание снова и снова возвращалось к записке. Она взяла её в руки, перечитала, провела взглядом по строчкам ещё раз. Потом ещё.
 
Нет, ей не показалось.
 
Она точно уже видела эти буквы раньше. Этот уверенный росчерк, эти безукоризненно ровные линии строк — и особенно эту «Г», слишком изящную, слишком характерную, чтобы её забыть. Такой почерк не терялся в памяти. А Гермиона никогда не упускала деталей.
 
И вдруг её осенило.
 
Сердце пропустило удар.
 
Это, конечно, безумие, но вдруг…
 
Она сорвалась с места, едва не споткнувшись о край ковра, и влетела в свой кабинет.

Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, а пальцы дрожали так сильно, что, когда она потянулась к верхнему ящику письменного стола, на миг ей показалось — она просто не сможет его открыть.
 
Но смогла.
 
Там, на самом верху, поверх других бумаг и старых пергаментов, лежала книга.

Та самая. Старая, тяжёлая, с чуть потёртым корешком — «Теория трансфигурации» Эмелин Вэнс. Подарок, полученный когда-то на Рождество от человека без имени. От анонима, оставившего ей не просто книгу, а след своего присутствия — в заметках на полях, в коротких комментариях, в этих неожиданных репликах, умных, язвительных, точных.

Гермиона выхватила книгу из ящика, прижала к груди на краткое мгновение, а затем судорожно раскрыла наугад.

Те же строгие линии. Те же острые, изящные буквы. Тот же лёгкий наклон, в котором было что-то сдержанное, гордое, почти высокомерное. И эта завитушка на «Г» — тонкая, изысканная, слишком характерная, чтобы быть случайностью.

У Гермионы перехватило дыхание.

— О, Мерлин, — выдохнула Гермиона, и собственный голос показался ей чужим. — Нет… не может быть…

Она медленно опустилась на пол, словно тело больше не желало её держать. Книга и записка всё ещё были зажаты в её руках, как улики, как признание, как внезапно обнажившаяся правда, от которой уже невозможно было отвернуться.

Гермиона смотрела в одну точку, но ничего не видела.

Мысль вспыхнула в сознании резко, ослепительно, как молния, и на миг Гермионе показалось, что она просто перестала дышать.

Всё сходилось.

Она не знала, кто тогда оставил ей книгу. Не знала, кто скрывался за маской на том балу. Но сомнений не оставалось: это был один и тот же человек.

И этим человеком оказался Драко, чёрт его подери, Малфой.
Она сидела на полу, оглушённая собственным открытием, и чувствовала, как внутри медленно переворачивается весь её выстроенный, понятный мир.

Все те колкости и вызывающее поведение Малфоя, которые она раньше списывала на его скверный характер, вдруг выстроились в безупречную линию. Она вспомнила вечеринку у Тео и Луны — его прямой отказ от дружбы и загадочные «другие планы», которые она тогда предпочла интерпретировать как угрозу, лишь бы не признавать очевидного.  А вчерашние слова Драко о том, что для него значил их поцелуй, стали последней вспышкой, осветившей всё вокруг. Пазл сложился, и в этом новом свете его поведение перестало быть загадкой. Стало очевидным: он никогда не играл в игры, не провоцировал её ради забавы. Драко все это время просто шаг за шагом приближался к ней, терпеливо разрушая стены, которые сам и возвёл между ними.

Удивительно, но эта мысль не оттолкнула её. Не вызвала ужаса, не заставила всё внутри похолодеть.

Наоборот.

По телу разлилось странное, тёплое волнение, от которого сердце забилось чаще. Будто что-то, так долго мучившее её своей недосказанностью, наконец обрело форму.

Если быть честной — хотя бы сейчас, наедине с собой, — Драко Малфой занимал её мысли уже некоторое время. С самого момента, как вернулся в Британию. С того самого дня, как снова появился в её жизни не тенью школьного прошлого, а другим человеком — сдержанным, колким, непредсказуемым. Слишком внимательным. Слишком интересным.

Слишком…

Гермиона резко оборвала эту мысль, прежде чем та успела оформиться до конца.

Она закрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь унять предательскую дрожь в пальцах и это внезапное, почти девичье смятение.

Спокойно, Гермиона Не сейчас.

Впереди эфир. Она проведёт его, как всегда — собранно, с ясной головой и ровным голосом.

А потом она поговорит с ним.

И от одной этой мысли по коже пробежала дрожь. Не тяжёлая, не тревожная — предвкушающая.

Внутри всё было натянуто, как струна. Но не от паники. От ожидания. От острого, почти сладкого чувства, что вечером между ними наконец прозвучит нечто важное. Нечто, после чего уже вряд ли получится притворяться, будто ничего не изменилось.

Гермиона открыла глаза и уставилась в пространство, чувствуя, как на губах сама собой появляется едва заметная, растерянная улыбка.

Что ж.

Вечер обещал быть по-настоящему волнующим
 
 

— Да, Грейнджер. Это был я.

Сегодня между героями наконец прозвучат слова, способные изменить всё, — честные, долгожданные и предельно важные.❤️‍🔥

Когда начала писать 7-ю главу, не думала, что она получится такой объемной. Но что я могла поделать? Герои сами меня вели 🥹

В общем, пришлось сделать две части. Разбивать их на 7 и 8 главы мне совсем не хотелось – они неразделимы.

Поэтому сегодня в этот чудесный светлый праздник я выложу расширенную 7 главу целиком.❤️‍🔥

Сейчас это моя самая любимая часть истории, и я безумно надеюсь, что вы получите такое же удовольствие от чтения, какое я получила при написании!🫶

Глава 7.1 Ситуация обнажающая

Паб «Чёрный грифон» в магической части Лондона был заведением старым, до неприличия дорогим и закрытым. Никаких колдофотографов, никаких любопытных взглядов, никаких журналистов, готовых продать собственную душу за один кадр Драко Малфоя со стаканом огневиски в руке. Именно поэтому Драко выбирал его всегда, когда хотел тишины и спокойствия. А сегодня он хотел этого как никогда.

Драко пришёл первым — за пятнадцать минут до назначенного времени, что было совершенно на него не похоже. Сел за дальний столик у камина, заказал двойной огневиски и уставился на огонь, лениво пляшущий в очаге.

Перед глазами стояло лицо Гермионы. Растрёпанные волосы, опухшие от слёз глаза, дрожащие губы. И её взгляд — Мерлин, сколько всего ему вчера сказали её глаза. Когда она открыла дверь и увидела его на пороге, в этом взгляде было всё сразу: ярость загнанного в угол зверя, недоверие, затравленная боль человека, которого только что вывернули наизнанку перед всей Британией. Она смотрела на него так, будто он был последним, кого она хотела видеть, — и одновременно так, будто если он сейчас уйдёт, она сорвётся окончательно. Но потом, по мере их тихих разговоров, её взгляд начал меняться вместе со словами: ярость уступала место усталости, усталость — растерянности, растерянность — той тихой, почти детской печали, которую она никогда не показывала на людях. А потом, когда Драко не сдержался, и сказал больше, чем изначально планировал, — в её взгляде впервые за вечер появилось что-то тёплое. Она смотрела на него так, будто он только что подарил ей надежду на что-то светлое.

А потом был поцелуй.

И это было совсем не то, к чему Драко был готов. Он шёл к ней с твёрдой установкой  — просто быть рядом, выслушать, поддержать.  Но его планам не суждено было сбыться, она поцеловала его сама.

Грейнджер даже представить не может, что для Драко значил тот поцелуй — отчаянный, солёный от не до конца высохших слёз, полный её боли, её усталости и его невысказанных за долгие годы слов. Это длилось дольше, чем должно было. И закончилось не потому, что кому-то из них не хватило воздуха, а потому, что Драко, собрав в кулак всё, что у него ещё оставалось от его хвалённого самообладания, мягко отстранился. Он позволил себе побыть с ней еще какое-то время, а потом ушёл. Потому что остаться означало бы воспользоваться её слабостью. А этого он себе позволить не мог.

И теперь он сидел в пабе, в десять утра пил огневиски и понятия не имел, что со всем этим делать.

— Малфой, ты выглядишь…мягко говоря, паршиво.

Драко даже не поднял головы. Только дёрнул уголком губ.

— Забини. Ты опоздал.

— Я пришёл ровно в десять, — Блейз неторопливо опустился в кресло напротив, расстёгивая пальто. В идеально сшитом сером костюме, он, как всегда, выглядел так, будто только что сошёл со страниц какого-нибудь скучного делового журнала.

— Это ты пришёл раньше. Что, в общем-то, само по себе диагноз.

Он сделал знак официанту — два пальца, привычный жест — и через минуту перед ним появился стакан виски. Чистого, без льда. Блейз отпил, поморщился, поставил стакан на стол.

— Ну что, как Италия? — спросил Драко, цепляясь за нейтральную тему как за спасательный круг. — Удалось договориться с поставщиками Виталиса для виноградников?

— Конечно. — Блейз пожал плечами.

— Они так торговались, будто их удобрение превращает воду в вино, а не просто улучшает урожай, но в итоге мы сошлись на выгодных условиях. А ты как? Я смотрю, ваше радиошоу бьёт все рекорды по популярности. Моя мать — а ты знаешь, что её невозможно ничем удивить — на прошлой неделе заявила, что ты стал единственным мужчиной, ради которого она готова слушать радио в семь вечера.

— Передай Элеоноре, что я готов вести шоу даже в три часа ночи, если она будет слушать, — невозмутимо отозвался Драко.

Блейз фыркнул и сделал ещё глоток.

— Ладно, приятель, а теперь после маленькой милой светской беседы, скажи мне, что с тобой происходит? Почему мы встретились в пабе в 10 утра?

— Не хотел пить с утра в одиночестве, — невозмутимо ответил Малфой.

— Ладно. А зачем ты решил напиваться с утра пораньше?

— Я просто устал.

— От чего? — Блейз поднял на него изучающий взгляд, — От работы? Или от того, что уже которую неделю ходишь вокруг Грейнджер кругами, как дракон вокруг сокровища, которое боишься тронуть?

Драко поперхнулся огневиски.

— Что?

— Не делай вид, что не понимаешь, — спокойно сказал Блейз.

— Но я действительно не понимаю. Между мной и Грейнджер ничего не происходит, — Драко поставил стакан на стол резче, чем следовало, расплескав огневиски на деревянную поверхность.

— Именно это меня и беспокоит, — Блейз прищурился. — Должно происходить. Но ты, как всегда, предпочитаешь ждать, когда тебе выпадет «идеальный момент», который никогда не наступит.

Драко замер.

Слова Блейза ударили точнее, чем хотелось бы. Он почувствовал, как в груди что-то неприятно сжалось.

— Что, прости?

— Ты слышал.

— Забини.

— Малфой.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, —  отмахнулся Драко.

— Не знаю? — Блейз усмехнулся, и в его усмешке не было злости,— Малфой, мы с тобой делили спальню все годы учёбы. Ты думал, я ничего не замечу? Ты в школе смотрел на неё так, будто она одновременно худшее, что с тобой случилось, и единственное, ради чего стоит просыпаться. Ты называл Грейнджер грязнокровкой и при этом всегда знал, на каком ряду в библиотеке она сидит. Ты делал вид, что ненавидишь, и при этом дрался с Голдштейном на четвёртом курсе после того, как он назвал её страшной. Помнишь эту историю? Ты тогда соврал Снейпу, что он первый начал.

Драко молчал.

— А потом, — продолжал Блейз, — ты уехал из страны на пять лет. И каждый раз, когда мы виделись в Париже или Милане, ты как бы между делом спрашивал у меня, как там «Золотое трио». Не Поттер. Не Уизли. «Трио». Чтобы не выдать себя. Малфой, — он чуть наклонился вперёд, — Ты совершенно отвратительно врёшь близким друзьям.

Драко отвёл взгляд обратно к камину и долго смотрел на огонь, не моргая.

— Кто ещё знает? — наконец спросил он негромко.

— Думаю, никто.

— Пэнси? Тео?

— Я не знаю, Драко, мы никогда это не обсуждали. — Блейз усмехнулся.
Малфой  молчал. Его пальцы сжали стакан так, что костяшки побелели.
И Блейз не выдержал.

— Салазар, Малфой, сколько можно? Мы уже не в школе. Ты не подросток, который боится, что его засмеют за интерес к гриффиндорской зубриле. Ты взрослый мужчина. Она взрослая женщина. В чём проблема?

Драко коротко рассмеялся —  с облегчением, которого сам от себя не ожидал. Наконец, он мог хоть с кем-то это обсудить. Он провёл ладонью по лицу. Потом ещё раз. Потом сделал знак официанту повторить.

— Знаешь, Забини, — произнёс он, глядя в стол, — я пять лет сюда не возвращался именно потому, что был уверен: стоит мне её увидеть, и я наделаю глупостей. Я планировал не возвращаться никогда.

— И что произошло?

— Кафф предложил мне это шоу.

— И ты согласился, не глядя.

— Я согласился, не глядя.

Блейз тихо хмыкнул.

— Малфой, ты понимаешь, что с точки зрения бизнеса это худшее решение в твоей жизни? И при этом, возможно, это лучшее, что ты сделал для самого себя за всю грёбанную жизнь.

— Понимаю. — Драко подался вперед, понизив голос. — Вчера я был у неё дома, Блейз.

Блейз чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Он умел молчать в правильные моменты — это, пожалуй, было его главным талантом.

— Эти статьи, — продолжил Драко, — ты видел?

— Видел. Грязно даже по их меркам.

— Я подумал, что надо её поддержать, хотя я, наверное, последний человек, которого она хотела видеть в тот момент.  Но… я узнал у Пэнси адрес и отправился к ней. Без приглашения.

— И?

— И она открыла дверь. — Драко покрутил стакан в руках. — Хоть и не сразу, но впустила. И мы сидели до ночи, разговаривали, она плакала, а я не знал, что сказать, чтобы она перестала. Это было ужасно — видеть её в таком состоянии.

Он замолчал. Блейз не торопил.

— А потом она поцеловала меня, — тихо закончил Драко. — Это было… — он покачал головой, — Я не ожидал такого поворота, честно говоря. Ну, а потом я ушёл.

— Ушёл, — ровно повторил Блейз.

— Конечно, я ушёл, чёрт возьми! А что я должен был сделать? Она была пьяна, разбита и хотела большего. Я должен был уйти.

Я дал ей время осмыслить всё, что произошло между нами.

Блейз посмотрел на него долго и внимательно. Потом, неожиданно мягко, произнёс:

— Ты всё сделал правильно. Но больше ты не можешь отсиживаться в стороне как какой-то неудачник. Я не берусь утверждать, что ты нравишься Гермионе, но, сам подумай, она запросто могла тебя вчера не впустить, верно?

Драко нехотя кивнул, а Блейз продолжил:

— Однако она пригласила тебя в свой дом, она открылась тебе и сама поцеловала. Даже, если это было сделано под влиянием эмоций, алкоголя, всё равно, это что-то да значит. — Блейз откинулся на спинку стула и поднял стакан, словно произнося тост, — Так что, мой дорогой друг, пришло время для решительных действий.

— На что ты намекаешь, Забини?
Блейз пожал плечами и допил свой виски.

— Для начала — перестань быть придурком и пригласи даму на свидание. Всему тебя учить.

Впервые за долгое время Драко вдохнул полной грудью. Он наконец поговорил с другом о том, что мучило его годами, и с удивлением понял, что ничего страшного не произошло — и небо не обрушилось, и земля не разверзлась, и мир продолжал крутиться.

***

Гермиона вошла в студию за час до эфира — привычка, от которой она не могла отказаться, сколько бы Кафф ни говорил, что ей не нужно приезжать так рано. Ей нужно было настроиться. Перебрать сценарий. Проверить звук. Убедиться, что всё идеально.

Она открыла дверь студии и замерла.

Драко уже был там.

Он сидел в кресле перед пультом, откинувшись на спинку и глядя в потолок. Пиджак его темно-синего костюма висел на спинке кресла, а рукава белой рубашки закатаны до локтей, открывая бледные предплечья с выступающими венами. Перед ним стояла чашка кофе — уже наполовину пустая.

Посмотрев на вошедшую девушку, Драко улыбнулся.

— Привет, Грейнджер, — протянул он, внимательно изучив её лицо, — Как ты себя чувствуешь?

— Привет, — она отвела взгляд, смущенно кашлянув. — Хорошо. Спасибо тебе за зелье. Оно сработало почти мгновенно.

Услышав, что у неё всё в порядке, Малфой заметно расслабился и с довольным видом кивнул.

—  На здоровье.

Она сделала шаг ближе, и в её глазах загорелся тот самый азартный огонек, который Малфой знал слишком хорошо.
—  Скажи, — она прищурилась, пытливо глядя ему в глаза. — Как ты добился такого вкуса? Это точно была мята. Но ведь она напрочь нейтрализует настой лунного камня. Как это вообще сработало?

— Это коммерческая тайна, моя дорогая Грейнджер, — Драко подмигнул ей.

— Да брось, — она закатила глаза, но уголки губ дернулись в улыбке. — Ты же не думаешь, что я, узнав твой маленький секретик, тут же побегу строить фармацевтическую империю? Просто утоли моё любопытство.

— Всегда такая любознательная, Грейнджер, — мягко усмехнулся Драко, — Ладно. Если сначала настоять лунный камень на лимонном соке, кислота создает защитный слой, который не дает мяте нейтрализовать его действие.

— Неплохо, Малфой.
— «Неплохо»? — он округлил глаза в притворном возмущении, — Я совершил чёртов прорыв. Я гениален, признай.

Гермиона вдруг весело фыркнула и прикрыла рот ладонью, пытаясь сдержать смех. Она покачала головой, глядя на него с легкой иронией:

— Ладно, Малфой, пусть будет так.
Гермиона прошла к своему креслу и бросила взгляд на разложенные бумаги.

— Сегодня говорим о ревности? — она потянулась к сценарию.

— Нет, у нас изменения, — Драко прикусил нижнюю губу, усилием воли сохраняя серьезное выражение лица.

Гермиона замерла с протянутой рукой.

— Изменения, — тупо повторила Грейнджер, на мгновение задержав свой взгляд на его губах, — Ладно.

Грейнджер подозрительно прищурилась и взяла со стола свою копию сценария. Прочитав заголовок, она почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а затем тут же вернулась обратно — горячей волной, добравшейся до самых ушей.

«ИСПОЛЬЗОВАНИЕ МАГИИ ВО ВРЕМЯ СЕКСА: ЗА ИЛИ ПРОТИВ?»

— Кафф совсем сошёл с ума? —прошипела Гермиона.

Лицо Малфоя вдруг преобразилось: уголки губ дернулись вверх, а в глазах заплясали шаловливые искорки.

— Я сам предложил эту тему, Грейнджер.

— Ради всего святого, зачем? — всплеснула она руками.